Вера Дорофеева

Алиса в Стране чудес, илл. Сальвадора Дали

2009-11-05T23:49:38Z

Ню-Йорк, 1969 год.

Да-да, маленькие и темные. Но других нет. Украла отсюда.

Парадокс Матьегó

2009-11-03T23:54:42Z

Есть законы этого... Мёрфи, а есть еще парадоксы Матьегó.

Например.

Существует два типа рассказчиков историй из жизни.

Первые сначала рассказывают суть, а потом подробности. Они говорят: «Я вчера в метро видел холмогорскую корову, которая читала в мегафон рекламное объявление. Представляешь, спускаюсь по эскалатору — а она сидит в будке, той самой, на которой написано, что справок не дают. Я даже не понял сначала, только когда подъехал поближе, пригляделся: точно, корова. Прикинь?!»

Вторые все делают наоборот. Они говорят: «Прикинь! Еду я вчера в метро, спускаюсь по эскалатору, и издалека смотрю на будку — ту самую, на которой написано, что справок не дают. И вижу в будке — что-то странное такое, сразу и не разглядишь. Подъезжаю поближе, а там — холмогорская корова в мегафон читает рекламное объявление».

Когда я рассказываю — я однозначно второй тип. А вот слушать я гораздо больше люблю первых. Парадокс, мать его. В смысле, это был один из парадоксов Матьегó. Пожалуй, этот Матьегó был француз.

Дебаркадер

2009-11-03T15:34:52Z

Рассказ для детей

Димка что есть силы крутил педали, и его велосипед мчался по набережной с бешенной скоростью. Димка ревел. Стояла белая ночь: светлая, но непрозрачная, как туманный день. Та самая северная летняя ночь, когда солнце не проваливается за горизонт, а аккуратно ложится на него, чуть примяв нижнюю часть своего круга — точь в точь, как мыльный пузырь опускается на шерстяное одеяло. Устроившись на горизонте солнце засыпает, и теперь можно смотреть на него широко раскрытыми глазами: спящее солнце не слепит. Из огненного шара оно превращается в картонный круг, выкрашенный оранжевой краской. В городе стояла тишина. Димка слышал только чаек, которые кричали над рекой, стрекотание велосипедных колес да собственное дыхание.

Уже несколько месяцев Димка вел дневник и прятал его на дне обувной коробки под старыми тетрадями. Это был ярко-зеленый блокнот, куда он записывал свои мысли. Как раз те самые, что не предназначены для посторонних глаз. Тем более, для глаз бабушки. А сегодня, когда он уже собрался ложиться спать, то увидел, что его тайник разорен: содержимое обувной коробки вытряхнуто на кровать, а дневник, конечно, прочитан. Димке стало обидно, он схватил блокнот, сунул его трубочкой в задний карман штанов и умчался на велосипеде в неизвестном направлении, чтобы никогда не вернуться. Неизвестное направление находилось на набережной. Это было единственное место в городе, где лежал хороший и ровный асфальт — тот самый, который лучше всего подходит для того, чтобы мчаться по нему в неизвестном направлении на велосипеде.

Летние ночи в маленьком городе, стоящем на берегу большой реки всего-то в тридцати километрах от Белого моря, часто бывают промозглыми. Димку продувало до костей. «Погреться бы, — думал он, — и поеду дальше. И никогда, никогда не вернусь». Но погреться было негде, город спал, плотно застегнутый на все замки и щеколды. И тут Димка увидел дебаркадер.

Когда-то их было много здесь — этих деревянных плавучих домиков-пристаней. Теперь же к ним не приставали настоящие корабли, и, заброшенные, они служили только мальшичечьим лодкам. От воды поднимался пар, его белесые хлопья создавали оптический обман — будто дебаркадер покачивается на волнах. Димка затормозил и спрыгнул с велосипеда, а через пару минут он уже шел по скрипучим мосткам, которые соединяли дебаркадер с берегом. Картонное солнце вздохнуло, спугнув притихших на воде чаек, мягко повернулось и перевалилось на другой бок. Хотя, возможно, и это было оптическим обманом.

Дверь оказалась открытой. Димка пристегнул велосипед снаружи к резным перилам, а сам вошел внутрь. В дебаркадере было не теплее, чем на улице, но зато холодный ветер здесь не гулял и стоял приятный запах воды и дерева. Изнутри это была просто пустая комната, в углу которой лежала груда досок, укрытая кое-как обрывками старого линолеума. Грязный стол — у него не хватало одной ножки — столешницей опирался на кусок доски, прибитый к стене, и только поэтому не падал. Димка уселся на пол и достал из кармана дневник. «Спрячу его здесь. Здесь его никто не найдет, — думал он. — Спрячу и поеду дальше». Он огляделся вокруг в поисках укромного места, и взгляд его упал на окно, где виднелась полоса широкой свинцовой реки и небо, усеянное чайками. А дебаркадер как-будто снова качнуло. Димка лег на спину, закрыл глаза и раскинул в стороны руки. И в тот же момент дебаркадер оторвало от свай, и он поплыл по реке, мерно покачиваясь. Почти сразу же волны начали с шумом биться о его стены, его качало все сильнее и сильнее — началась буря. Димка вскочил и подбежал к окну — он был уже не на спокойной реке, а в разъяренном изумрудно-черном море, волны которого подбрасывали и швыряли маленький синий домик. Вдруг Димка отчетливо услышал, как кто-то стучит снаружи по деревянной стене — будто хочет войти. Тук. Тук-тук. Тук. Он высунулся из окна почти по пояс и увидел, что это велосипед, пристегнутый к перилам, болтается и бьется о деревянную стену. Ветер так и норовил оторвать его от дебаркадера, чтобы отбросить подальше и похоронить на дне глубокого моря, но велосипедный замок был крепким. «Только бы не сломались перила», — подумал Димка. Тук. Тук-тук. Тук. Далеко на горизонте Димка увидел старинный фрегат с рваными парусами. Матросы фрегата боролись со стихией — и не справлялись! Мачты корабля обрушивались на них со страшным треском. Димка хотел бы помочь им — но он не мог, потому что управлять дебаркадером было невозможно — его несло в неизвестном направлении. Но разве? На месте грязного стола вдруг появился штурвал. Димка подбежал к нему и стал вращать его, направляя свое судно прямо к фрегату. «Скорее! — кричал он, когда дебаркадер уже бился перилами о борт тонущего корабля, — скорее идите сюда! Мое судно не утонет! Торопитесь!» И тут он остолбенел, увидев, что на уцелевшей мачте фрегата развевается Веселый роджер — знаменитый пиратский флаг.

Димка проснулся оттого, что дверь скрипнула. Он так и лежал на полу старого дебаркадера, раскинув руки, сжимая в одной из них дневник, свернутый в трубочку. Стояла белая ночь, в окошке виднелся край спящего картонного солнца. В дебаркадер осторожно заглянул дяденька. После пиратов и бури гладковыбритый дяденька в деловом костюме не то что не испугал, а даже не удивил Димку. Поэтому он и головы не повернул, а только скосил на вошедшего глаза и сказал не вставая:

— Здрасьте, — и почесал правую коленку.

А вот дяденька почему-то был очень удивлен.

— Привет, — сказал он, — а что ты тут делаешь?
— Лежу, — ответил Димка.
— А можно мне тоже? — спросил дяденька.
— Можно, — Димка пожал плечами и немного подвинулся.

Дяденька лег.

— Тебя ведь Димой зовут? — вдруг спросил он.
— Да. Откуда вы знаете? — спросил Димка. — Вас что, бабушка подослала?

Дяденька улыбнулся и ничего не ответил. Они еще немножко полежали в тишине, и потом дяденька сказал:

— Беги домой, бабушка волнуется.
— Да. Мне пора, — вставая согласился Димка, которому хотелось спать и бутерброда с сыром. А мчаться в неизвестном направлении почему-то уже не хотелось. — А вы тут останетесь? — спросил он дяденьку.

— Ага, я полежу еще, — ответил дяденька, — ты это... Ты не переживай. Она не читала ничего. Она просто все тетрадки на кровать вывалила. Ей твоя коробка была нужна, чтоб тете Тоне георгинов отсыпать.

— Все-таки вас бабушка подослала, — хмыкнул Димка, но он был рад, что все так обернулось.

Он отстегнул от перил свой велик, домчался до дома и незаметно прошмыгнул в кровать. Бабушка, услышав, что он вернулся, незаметно встала с кресла, где ждала его всю ночь, и незаметно пошла спать.

***

Прошло много лет. Димка вырос, стал работать директором отдела в одной очень большой компании и уехал жить в один очень большой город. Сначала он часто возвращался — навестить бабушку. Потом бабушка умерла, а на работе появилось слишком много дел. Но однажды летом ему вдруг стало очень грустно, он сказал своей жене по телефону: «Я вернусь послезавтра», — и прямо с работы поехал в маленький город, который стоял на большой реке в тридцати километрах от Белого моря.

Остановился Димка в гостинице. В его номере были темные, очень плотные, шторы — чтобы летом закрываться ими от ночного света картонного солнца. Стояла белая ночь. Димка вышел из гостиницы и пошел на набережную, ту самую, по которой так удобно мчаться на велосипеде в неизвестном направлении.

Дебаркадер стоял на своем месте, только он разрушился еще больше, и краска на нем облезла. Все было как тогда, Димке даже показалось, что из-за угла выглядывает пристегнутый к перилам велосипед. Димка спустился к дебаркадеру, прошел по скрипучему настилу к двери и осторожно заглянул в нее.

Посередине дебаркадера, раскинув руки в разные стороны, прямо на полу спал мальчишка. В правой руке он сжимал скрученный в трубочку ярко-зеленый блокнот. Услышав что скрипнула дверь, мальчишка открыл глаза, и сказал:

— Здрасьте, — и почесал правую коленку.
— Привет, — удивленно сказал Димка, — а что ты тут делаешь?
— Лежу, — ответил мальчишка.
— А можно мне тоже? — спросил Димка.
— Можно, — мальчишка пожал плечами и немного подвинулся.

Димка лег.

— Тебя ведь Димой зовут? — вдруг спросил он.
— Да, — ответил мальчишка. — Откуда вы знаете? Вас что, бабушка подослала?

Димка улыбнулся и ничего не ответил. Они еще немножко полежали в тишине, и потом Димка сказал:

— Беги домой лучше, бабушка волнуется.
— Да. Мне пора, — вставая согласился мальчишка, — а вы тут останетесь?
— Ага, я полежу еще, — ответил Димка, — ты это... Ты не переживай. Она не читала ничего. Она просто все тетрадки на кровать вывалила. Ей твоя коробка была нужна, чтоб тете Тоне георгинов отсыпать.

С корабля на бал

2009-10-31T02:03:19Z

Еду я сегодня в машине и сама с собой разговариваю о судьбах детско-подростковой литературы, изредка прерываясь на матерные ремарки в адрес окружающих меня собратьев по рулю, совершающих внезапные маневры сомнительного свойства. Приезжаю домой и думаю: пойду-ка напишу-ка бравый пост по мотивам своих размышлений в пробке. Открываю френдленту, а тут feruza задает вопросы своим читателям — и все о том же. «Хе-хе, — подумала я, — атмосфера-то и сама волнуется, значит, все к месту».

Я сразу оговорюсь, что не умею употреблять слово «подросток» — это для меня почему-то слово из наших постперестроечных девяностых. От «тинейджера» у меня тоже во рту вяжет, как от неспелой хурмы. Поэтому всех, которые возрастом лет до пятнадцати, я буду называть «дети». Не потому что пятнадцатилетних юношей и девушек я считаю маленькими, а потому что к тем, кто осилил первую пятилетку, я отношусь как ко взрослым людям. Все, что до пяти — это «малыши» для меня. Это был как бы параграф договора «Определение терминов».

Я смею утверждать совершенно нагло, что разговоры про детей, «которые не хотят читать» — фальсификация реальности. Мы, читающие родители, уж очень склонны обсудить, что времена стали не те, что читать детки стали меньше, потому что, видите ли, телевизор и компьютер отнимают у них это умение. Вот у нас, мол, не было телевизора — мы читали. А у них телевизор есть — и не загонишь за книгу.

Все враки. Все подмена понятий и передергивание фактов. И в наше время были дети «читающие» и «нечитающие». Добрую половину моих сопрыгателей по гаражам угрозами и жувачками загоняли домой, чтобы прочитать одну страницу в день. Добрая половина детей моих теперешних друзей и знакомых читает запоем. Мой персональный пятилетний ребенок, у которого телевизор и игровая приставка в неограниченном доступе, выключает телек через десять минут просмотра мультика, тащит мне книжку, и слушает до тех пор, пока у меня не начинает заплетаться язык. Пропустите мимо ушей мою гнусную похвальбу, если вам показалось, что она имеет место, потому что речь не об этом.

Дети не стали другими. Дети — они всегда дети. Они люди, открытые к тому, чтобы получить новые мысли и новые эмоции. И любому ребенку — я уверена в этом, забирайте хоть зуб, хоть глаз — может быть интересно читать книги. Потому что чтение — это самая интересная из существующих в мире возможностей познания мира. Потому что это всегда «твоя» возможность, позволяющая взять чужое и немедленно сделать его своим. Кино, мультфильм — не могут стать истинно твоими, потому что тебе уже все дали: картинку, звук, текст, скорость. И все это очень просто воспринять, и очень сложно присвоить себе. Слишком много людей стоит между тобой и Мыслью, чтобы эта Мысль могла стать частью тебя. Воспринимать одними ушами — рассказ, лекцию — короче дорогая к Мысли. Здесь только один человек между тобой и Ею. Но и у него свои скорость, тембр, расстановка акцентов. Хороший рассказчик — большое счастье, но чем он лучше, тем больше его самого попадет в тебя. И только чтение — это разговор с автором почти на уровне телепатии. Вот Мысль, заключенная в буквы — а вот ты. Частями, целиком, перечитав по три раза, медленнее, быстрее — ты не слышишь себя, когда поглощен чтением, ты не чувствуешь время, ты не осознаешь материального действия. Ты забираешь Мысль потоком, туманом, куском, нарезочкой — и наполняешься ею, как природой, которая вокруг тебя, которая создана кем-то — но она твоя, и ты в ней, и ты часть ее. Можно читать вслух и про себя. Читать про себя — это волшебство. Ведь что бы ты ни читал, ты читаешь про себя, узнаешь или не узнаешь себя.

Неужели можно подумать, что детям нашим может быть неинтересно это волшебство? Так почему учительница литературы средней школы говорит мне сокрушенно: «Они теперь совсем не хотят читать, им это неинтересно, а ведь литература так многому может научить».

И у меня возникает следующий вопрос к среднестатистическому обычному, такому как я, человеку. Любите ли вы сочинения великих людей прошлого: Державина, Ломоносова, Кантемира? «Слово о Полку Игореве» чему-нибудь научило вас? Эх, черт побери — летите тухлые яйца — стихи Пушкина нашли ли искренний отклик в ваших душах? Вспомнили ли вы их, переживая первую, вторую, двести тридцать четвертую любовь? Все это великая литература, без доли иронии — уважаемая литература, литература титанов. Но даже мы, взрослые, зачастую с трудом сопереживаем тому, в чем мы себя не узнаем. И чем дальше от нас находится описываемый контекст, тем труднее найти в нем что-то про себя. А дети — даже и пытаться не будут.

И вот, как принято говорить у умных людей — и хоть в этом я стану на них похожа — мы и переходим к самому главному. Литература для детей по моему искреннему убеждению — это контекстная литература. Литература, в которой они должны узнать себя, и тогда она станет для них интересной. А через этот мостик — интересной станет для них и вся другая литература. У нас же дырка от гигантского бублика простирается теперь в том месте, где должна находиться контекстная литература для тех, кому от пяти до пятнадцати. Для читателей «о пяти до семи» мы эту дырку, заполняем классиками: ближайшими по времени. Но, будем честными: гамаши и Мойдодыр даже для нашего поколения были уже историческим анекдотом. Телефона, который по сей день рисуют в книжках, иллюстрируя одноименное стихотворение — теперь просто не существует. И если малышам мы можем сообщить и разжевать образы из мира прошлого — у них еще нет диссонанса, собственный опыт пока что невелик. То дети, которые читают сами, куда как реже возьмут на себя труд разбираться в нюансах чужого времени. Тем более, когда (и это очень важно!) мы преподносим это время не как далекое и волшебное, а как реальность. Ведь для нас — взрослых — это все равно этакое распространенное во времени настоящее. Мы в каком-то смысле еще чувствуем эти книги как «настоящее». А они — нет. Они себя в них не видят, и не хотят их читать.

Из своих семи-восьми лет я помню из «наших» Гайдара, Льва Кассиля «Великое противостояние», Коковина «Детство в Соломбале», «Старика Хоттабыча», «Шел по городу волшебник», «Великие изыскатели» (? про школьников, которые искали берестяные грамоты). Гора еще сюжетов в голове, авторов которых я просто не могу сейчас вспомнить, их было множество, я их обожала. Они мне были дороги куда больше, чем Майн Рид и Джек Лондон, которых я читала в то же время. Шерлок Холмс — это сказка, это интересно, потому что любопытно. А «наши», про школу, про ребят с портфелями, про Великую Отечественную войну, про пионеров — это свое, часть меня (когда я училась в начальной школе в Архангельске, пионеры и Отечественная война — это был очень сильный еще информационный поток, нас держали в нем очень плотно, все это действительно было нашим настоящим, хотя это были уже 87-89 годы). Когда я буду соображать, что читать моему ребенку в том же возрасте, я первым делом подумаю про все эти книги. Но мой ребенок не будет читать Льва Кассиля «про себя». Как интересную книжку про прошлое — возможно. А что про него-то? И дальше — про его десять, одиннадцать, пятнадцать — ничего нигде не написано.

Нам очень важно написать про него. Про них. Чтобы им стало зачем читать. У нас все готово для этого. Устоялось более или менее ощущение времени и пространства, которое рассыпалось в девяностые годы. Сейчас мы уже можем формировать его в образы, мы можем его описывать. Мы можем из современности лепить для детей мир книг, в котором они смогут искать и находить самих себя. И когда они научатся этому — они станут готовы вести поиски в далеком и не таком очевидном. А сейчас они совершают невероятный прыжок с корабля на бал. С бумажного кораблика на бал Наташи Ростовой. Некоторые перепрыгивают — в полете меняя джинсовый комбинезон на смокинг. Такие фокусы не всем по плечу, и многие не успевают переодеться в прыжке. Как в кошмарном сне они танцуют свою мазурку в комбинезоне и гольфах с пумпонами, а потом всю жизнь считают, что нет ничего на свете более дурацкого, чем ходить на бал. В том смысле, что читать книги.

Как водится, тексты мои многобуквенные, можно свести к одной-единственной фразе.
Мы должны дать детям хороших новых текстов о них и для них, а не обвинять во всех смертных грехах новые технологии.

Мурзилка или Очередная история моего везения

2009-10-17T19:17:29Z

Мурзилка № 7,
1934 год,
ОГИЗ ДЕТГИЗ

Я раньше не знала, что среди произведений Агнии Барто была повесть в стихах под названием «Повесть о том, как поссорились Левка с Людой и что из этого вышло». Барто писала ее частями для журнала «Мурзилка», которого членом редколлегии являлась она с тридцатых годов и вплоть до своей смерти в 1981.

Обязательно под кат идти всем, кто знает Игоряна Борисыча, — мне кажется, что портрет Левки рисован с него.

Не шедевр, но как же хочется продолжения. И оно ведь было. Буквально через пять номеров, в январском выпуске за 1935 год написано:

А у меня, как назло, ни ближайших номеров, ни предыдущих: есть тот, где опубликовано начало, потом выпуск «через пять номеров», где написано, что автор болен, а следующий — уже только за май 1935 года. И в этом, майском, на повесть нет даже намека. Видимо, она уже закончилась к тому времени. Следуя логике моего везения, полагаю, что окончание было опубликовано ровно в предыдущем, апрельском номере за 1935 год.

В майском, правда, есть «Резиновая Зина» в неожиданном для современного глаза оформлении, заставляющем пошленько хихикнуть всех восьмиклассников и меня.

Но это же совсем не то. Мне-то важно узнать, какой класс победил в соревновании по тишине в столовой и по ношению галстуков. Ни у кого нету «Мурзилок» начала 35 года? А?

Я нашла хороший архив мурзильных сканов, но там из совсем стареньких — только первые два, за 1924 год. И дальше уже только с 1966 года.

Манюня и Наринэ

2009-10-13T11:39:34Z

Наринэ! Поставь тэг «Манюня», а то очень сложно собирать по крупицам.

Шедевры
(а кроме них, еще множество рассказов в журнале):

Манюня или всё хорошо, прекрасная маркиза
http://greenarine.livejournal.com/24504.html

Манюня и ромалэ, или Ба сказала «господибожетымой»
http://greenarine.livejournal.com/25958.html

Манюня едет на концерт или как можно заставить колобродить Бетховена
http://greenarine.livejournal.com/28606.html

Манюня фонтанирует идеями, или как Ба устроила нам незабываемую премьеру «господибожетымой»
http://greenarine.livejournal.com/30340.html

Манюня, или как нужно с большой для себя пользой съездить в Тбилиси
http://greenarine.livejournal.com/30910.html

Манюня и двойные стандарты красоты, или как можно разжалобить Ба
http://greenarine.livejournal.com/31782.html

Манюня едет в Ереван, или как можно оставить без штанов лучшего отоларинголога республики
http://greenarine.livejournal.com/32122.html

Манюня и индийское кино
http://greenarine.livejournal.com/33021.html

Cheburashka Arere

2009-10-12T19:27:13Z

Чебурашку японского уж, небось, все видели? Одна я, как всегда, плетусь в хвосте мирового знания?

UPD Ха-ха. Убрали Чебурашечку.

Вы видите то же, что и я?

2009-10-12T18:45:24Z

Краткий каталог торгового дома «Оптика и механика»,
1914 год.

Я не могу поверить, что перечисленные в каталоге товары народного потребления имели место быть в реальности. Это же просто парафикшн какой-то.

Ну хрен с ними с пенснэ и автоматическими патентованными цепочками для них же. Я даже готова поверить в очки для автомобилистов по цене 1 р. 50 коп. — «в наше время, когда автомобильная езда постепенно и неуклонно вытесняет лошадиную тягу, необходимо оградить зрение от того вредного влияния, которое оказывает быстрая езда на глаза».

Гигиеническая ширма «Рефлекс», удобно прикрепляемая ко всякой лампе и избавляющая от страданий, которые приносит тепло, излучаемое лампами разных систем. Хорошо, я согласна. Пусть ширма тоже будет.

Но:

— компрессы «Универсал»;
— карманные телефонные предохранители — чтобы не заразиться экземой, разговаривая по телефону;
— электрическая лампа с языкодержателем для освещения полости рта (!);
— патентованный желудочный согреватель (!);
— мирроскоп;
— металлические шарики «Антифон», вставляемые в уши.

Я верую в кипятильник и ухосогреватель «Прогресс», который удобно помещается в карман жилета, а дамам не портит прически.

На все остальное я посмотрю завтра утром. Устала наверное, вот всякое и мерещится.

Свои галлюцинации я отсканировала. Кроме картинок там еще совершенно невероятный текст буквально на каждой странице — это нужно читать, как книгу.

Под катом — отдельные, наиболее невероятные, картинки.

А здесь весь каталог выложен постранично.

Остальные страницы смотреть здесь.

Там еще ужасно много смешного (плевательницы, тараканоловки, юмористические бинокли...). Не стала выкладывать прям так, потому что знаю, что на страницу, размером 18 мегов я никакой тараканоловкой вас не затащу же.

Ридикюль и однояйцевые чайники

2009-10-11T19:09:40Z

А вот смотрите, какой смешной ридикюльчик отрыла я вчера на барахолке, что в Лианозово. Удивительный и маленький.

А вы зна-а-а-аете, что «смешной ридикюль» — это масло масленое? В том смысле, что слово «ридикюль» произошло от французского réticule [ретик’юль] — «сетка». Но во французском языке, оказывается, есть очень близкое по звучанию слово ridicule — «смешно». Каламбур закрепился в народе, и дамские сумки-мешочки на длинной ручке стали прям так и называть. А потом — глупости, они же быстро распространяются — это слово в качестве названия сумки закрепилось во всем мире. Вот ридикюль-то. В смысле, вот смехота.

Еще купила на барахолке букварь — тот, по которому я училась, 81 года издания. А еще от маминого сервиза зеленый чайник, а то наш — точно такой же, но склеенный «Моментом» — дал течь и наверняка утонет, если выйти на нем в открытое море. Теперь у меня стоит на кухне два одинаковых чайника: один треснутый и родной, другой — целый, но с барахолки.

Со вчерашнего дня не могу найти ответ на вопрос как поступить: заменить треснутый чайник на такой же целый (а треснутый выкинуть нафиг), сохранив в неприкосновенности историю о том, как мама привезла этот сервиз из Ленинграда, или ввести в повествование новый чайник в качестве самостоятельного персонажа, пополнив легенду историей приобретения его на барахолке? С одной стороны, два одинаковых чайника в доме, один из которых протекает, — нахрен не сдались. С другой — выбросить старый чайник означает предать его, огульно заменить новым, хотя ведь он не виноват, что протекает, а из Ленинграда мама привезла именно его, и именно он стоял у бабушки в серванте последние тридцать пять лет, и именно он после смерти бабушки перекочевал ко мне.

Поиск морально-этического компромисса во взаимоотношениях с двумя зелеными чайниками лишает меня сна и душевного равновесия. А тем временем на подходе знакомство Прекрасной собаки Гортензии с будущим отцом ее детей.

Ватный снег и цветы на слабых ножках

2009-10-09T23:09:17Z

Один из рецензентов моего пересказа «Дэвида Копперфильда» написал:
«Особенно порадовал момент в пересказе для детей, когда официанты „безропотно“ приносили маленькому Дэвиду заказанное пиво».

Ну, т.е. его напрягло пиво это: непедагогичное, неэтичное и алкогольное. Ниженаписанное кто-то может счесть за грубиянство — и, возможно, так оно и есть, но важно заметить, что к данному конкретному рецензенту, мною уважаемому, оно, на самом деле, никакого отношения не имеет. Я просто за мысль схватилась — ну и разогналась.

А я думаю по этому поводу вот что.

Есть такой тренд в современном обществе, который пришел к нам из-за границы — про то, что нужно оберегать детскую психику от разного рода травмирующих воздействий. Тренд сам по себе очень даже разумный и правильный. Но не кажется ли вам, что в своем стремлении ему следовать, психологи и родители всего мира (а вместе с ними наши отечественные психологи и родители) снова сильно перегибают палку. Снова — потому что это очень свойственно нам — людям, молясь лоб разбивать. Здравый хороший подход так быстро доводится до абсурда бездумным следованием ему, что обязательно превращается в фарс и глупость. То нам везде мерещится тайный заговор — и слово Adidas в блоге, который читает полтора землекопа — непременно реклама. Слово «феминизм» приобрело глубокий комический колер из-за рвения излишне активных, но уж больно тупых последователей (тельниц). Курящих положительных персонажей у нас в кино больше не бывает — потому что это неполиткорректно. Не говоря уже о трогательной традиции защиты от дурака, благодаря которой в коровьи лепешки пора уже втыкать таблички «несъедобно», чтобы нажравшиеся говна идиоты, которым в детстве не объяснили, что говно несъедобно, не подали в суд на корову.

Вот и упоминание пива в одной строке с маленьким ребенком — сразу что у нас? Беспардонность автора, который не понимает своим хиленьким умишкой, что невольно (а, может быть он, негодяй, делает это умышленно?!) призывает ребенка попробовать алкогольный напиток, который вообще-то даже запрещен к рекламе по телевидению в прайм-тайм. Ай-ай-ай.

Вчера — вот как по заказу — читала ребенку «Чиполлино» из книжки 1965 года, в переводе З. Потаповой, под редакцией Маршака (!).

«— Дяденька, — спросил Чиполлино, — что это вам взбрело в голову забраться в этот ящик? Хотел бы я знать, как вы из него вылезете!

— О, это довольно легко! — ответил старичок. — Вот войти гораздо труднее. Я бы с удовольствием пригласил вас к себе, мальчик, и даже угостил бы стаканчиком холодного пива, но здесь вдвоем не поместишься. Да, правду сказать, у меня и пива-то нет.

— Ничего, — сказал Чиполлино, — я пить не хочу... Так, значит, это ваш дом».

Может быть переводчик З. Потапова должна была закрыть грудью педагогичного перевода бездумную выходку писателя Дж. Родари и «пиво» перевести как «газировку»? Но нет. Она, слабая женщина, пошла на поводу у оригинала. Ну и чего? Кто из нас захотел купить себе холодного пивка после прочтения этого абзаца? Кто-то из нас не знал тогда, что дети теперь пиво не пьют? Лично у меня этот абзац даже в голове не отложился. Дотошный спорщик сейчас скажет: раз это так незначительно, раз все равно — пиво или газировка, пусть будет газировка — актуальней и педагогичней. Ан-нет, отвечу я. Извольте уважать авторские детали. Или пишите сами.

А вот, что, в противоположность пивасику кума Тыквы, я помню до сих пор, хотя лет прошло немало. Я училась в каком-то из начальных классов, и в учебнике для чтения было напечатано стихотворение «Зимний вечер» Александра Сергеевича Пушкина. И в этом стихотворении начисто отсутствовали оба раза, когда он говорит «выпьем с горя, где же кружка». И никакого указания на пропуск тоже не было — напечатали так, будто Пушкин ничего такого доброй подружке своей бедной юности вовсе и не предлагал. А я тогда это стихотворение знала наизусть. Естественно, без купюр. И я тогда даже к бабушке не пошла спрашивать, почему в учебнике нет этих четверостиший. Про то, что такое «хуя (ударения на последний слог)» — я спросила. А зачем про кружку убрали — не стала. Потому мне, ребенку примерно восьми лет, и так было понятно: взрослые решили, что в школьном учебнике не должно быть написано, как люди выпивают. «Вот глупость-то», — подумала я уже тогда. Как сейчас помню.

Ну что за ханжество? Дети же не идиоты.

У нас сейчас не очень прикольно все обстоит с литературой для детей. По пальцам можно пересчитать сильных авторов, которые своими текстами на детей воздействуют, заставляют их сопереживать, думать, анализировать, включать и перенастраивать голову, дают работу детской душе. Завал сладостно-сюсюсечной литературы угнетает, особенно среди литературы для самых маленьких. Такое ощущение, что мы откатываемся назад — в дочуковскую эпоху, когда «Крокодила» еще не написали, не ткнули пальцем в очевидное: с ребенком можно и нужно разговаривать на равных, нормальным языком; показывать ему сильные, пусть, провокационные, образы.

«Лилипутская поэзия с однообразными прогулками героев... немощная и неподвижная сказка леденцов-сосулек, ватного снега, цветов на слабых ножках»...

Юрий Тынянов отозвался вот так о «докрокодильной» литературе для детей. Я этот его пассаж вспоминаю, порой, когда смотрю на магазинные полки с детскими книгами. И еще пассаж самого Чуковского, о том, что для детей пишут ханжи и прохвосты.

Не все! Нет, есть хорошие! И даже очень. Но часто — все равно боятся сказать лишнее слово, докрутить до состояния провокации, или рассмешить по-настоящему. Царапать ребенку внутри очень боятся. А их ведь надо царапать, толкать, тормошить. Не ломать, не калечить, а царапать. А если без этого, то даже у хороших, даже когда очень красиво, правильно, но все равно получается так ровненько-ровненько — ватный снег и цветы на слабых ножках. Потому что мы боимся.

А боимся мы ханжества, которое зудит вокруг нас, а оно — точка абсурда того самого тренда про педагогичность и оберегание детской психики. Когда жопа есть, а слова нет. Дотошный спорщик скажет сейчас: «Ага, давайте теперь матом детские стихи писать?» Нет, отвечу я, не давайте. Я не об этом. И вы ж меня поняли. Я не призываю перейти в детской литературе на арго. И про секс не призываю писать им, про алкоголизм не призываю. И еще я много про что не призываю им писать. Но я призываю (ого! теперь я уже призываю! и скоро я полезу на броневик) разумно и уважительно относиться к детям как к мыслящим представителям нашего, мать его, общества. Я призываю не растить ханжей.

Анекдоты

2009-10-09T09:35:53Z

Сегодня прочитала у sensofagus прекрасный анекдот:

Умер Эйнштейн и предстал пред Господом. Говорит: вот, я умер, теперь уж все равно. Напиши мне формулу Вселенной.

Господь Бог взял в руки мел и написал. Эйнштейн посмотрел, посмотрел, почесал в затылке и говорит:

— Да ведь здесь ошибка!
— Да, я знаю, — ответил ему Бог.

Я очень люблю такие анекдоты. Дебильные, про говно, я тоже люблю (ну я ж вообще люблю поржать), но анекдоты с нестандартным контекстом, «собранные» не по шаблону — вне конкуренции. Один из моих любимых:

Римский папа прилетел в Париж. Он только спускался по трапу самолета, когда к нему подскочил журналист и закричал:

— Скажите, что вы думаете о парижских публичных домах?
— А что, разве в Париже есть публичные дома? — опешив спросил Римский папа.

На следующий день парижские газеты пестрели заголовками: «Первый вопрос, который задал Римский папа, прилетев в Париж: „А есть ли в Париже публичные дома?“»

А еще бывают отличные профессиональные анекдоты. У музыкантов — свои (я знаю один невероятно смешной, но его невозможно написать, там надо петь в конце), у художников — свои, у филологов (ну вот хоть этот, про «Ага, конечно!», кто его не знает?).

Кстати, вы знаете, что во многих культурах нет такого понятия «анекдот». У французов — есть, например. А вот объяснить японцу или даже англичанину, что это такое, очень сложно. Хотя английские истории — тоже у меня в фаворитах.

Такую уже рассказывала где-то в похождениях Прекрасной собаки Гортензии, но удержаться не могу, расскажу еще раз:

Английский джентельмен попал на необитаемый остров. Через пару лет к острову пристал корабль, готовый забрать его оттуда. Матросы, спустившиеся на берег, увидели, что джентельмен построил на берегу три хижины. «Зачем три?» — спросили матросы. «Как зачем? — удивился джентельмен, — первая — это дом, в котором я живу, вторая — клуб, который я посещаю, а третья — клуб, который я игнорирую».

Расскажите анекдот! Вот чтобы именно не про Штирлица, а какой-нибудь этакий, а?

Тыква

2009-10-08T13:55:09Z

Напротив нее кое-как устроился пьяный мальчишка, еще школьник, с бутылкой пива. Он возлежал на коричневом сидении вагона метро в позе пирующего римлянина, глаза его были прикрыты, а мутная голова болталась в такт движению поезда, как у собачек Head Knockers — тех, которые трясут пласмассовыми головами на передней панели некоторых личных авто. Женщина в дорогом пальто и дешевом макияже стояла на другом конце вагона, прижавшись спиной к полустертой надписи «Не прислоняться», и строчила СМС-ки, делая это с тем самым загадочным выражением лица, по которому всегда можно определить женщину, которая пишет или читает сообщение от мужчины. Больше никого не было. Для московского метро половины первого ночи это, вообще-то, вполне естественно.

Худенькая девушка с короткими рыжими волосами, в темно-синей вельветовой куртке, почти засыпала, клевала носом. Идущий поезд дернуло, и пивная бутылка, которую мальчишка кое-как приткнул на пол, упала и покатилась, оставляя за собой мокрый след выливающегося пива. Прикатилась она прямо в ноги женщине с СМС-ками. Та посмотрела вниз и брезгливо оттолкнула бутылку сапогом, а поезд в этот момент дернуло снова, он резко остановился, и бутылка со страшным грохотом вылетела в открывающиеся двери вагона прямо на платформу станции «Улица 1905 года». Рыжая вздрогнула, проснулась — и вовремя: большая желто-зеленая тыква, которая лежала у нее на коленях, чуть было не скатилась на пол — сонные пальцы рыжей плохо держали ее. Была середина октября: период нападения антоновки на подмосковных дачников. В тот год ее нападало с яблонь столько, что среднестатистический владелец шести соток, хорошо, если умеющий испечь шарлотку, недоумевал, куда девать ему столько кисло-зеленого богатства. А пока он недоумевал, богатство гнило несобранным в пожухшей траве. Водились и тыквы.

«Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция — Полежаевская». Рыжая со своей тыквой, клюющая носом в ночном вагоне метро, должна была бы производить странное впечатление на окружающих. Ну, как минимум, привлекать внимание. Но из окружающих были только пьяный мальчишка и та женщина. А им было не до нее. «Станция — Беговая». Женщина с сообщениями вышла на «Беговой».

«Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция — Щукинская». Рыжая улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда слышала это вот «... следующая станция — Щукинская». Как будто дикторше, которая наговаривала текст на пленку, кто-то принес на блюдечке кусок дефицитного торта «Птичье молоко» именно в тот момент, когда она произносила слово «Щукинская», и от этого теперь из динамика вагона она всегда говорила его невероятно радостным, прямо-таки медовым, голосом. «Щу-у-кинская», — говорила она, расплываясь в широкой улыбке — и, довольная, шла пить чай с тортом.

Рыжая вышла из вагона на «Тушинской», поднялась по эскалатору на улицу и быстрым шагом направилась к дому, изредка останавливаясь, чтобы перехватить поудобнее тяжелую тыкву или поправить сумку, то и дело спадающую с плеча. Около своего подъезда она остановилась, одной рукой прижала тыкву к животу, а другой полезла в карман куртки, чтобы достать магнитный ключ от железной двери. Ее пальцы нащупали в кармане проездной, ворох чеков из супермаркета, заколку, дырку в подкладке, мобильный телефон — а ключей не было. Она тогда поставила тыкву на землю и принялась сосредоточенно копаться в сумке. В это время к тому же подъезду подошел мужчина лет пятидесяти, держа за руку кудрявую полненькую девушку. Она была явно постарше рыжей, но мужчина тянул ее за руку, как ребенка. В другой руке у мужчины был большой полиэтиленовый пакет. В пакете у него тоже лежала тыква. Он подождал пару секунд, а потом спросил:

— Может быть, я открою?
— Давайте, — улыбнулась рыжая, и как раз в этот момент выудила со дна сумки связку ключей, — вот! — и она показала ключи мужчине в качестве доказательства того, что у нее есть полное право войти сейчас в подъезд.

Дверь запищала открываясь, мужчина придержал ее, пропуская вперед рыжую и ту, что была с ним. Рыжая подхватила на руки свою тыкву и нырнула в подъезд. Все вместе они зашли и в лифт.

— Вам какой? — спросил мужчина.
— Одиннадцатый, — ответила рыжая, — спасибо.
— А нам повыше, — задумчиво сказал мужчина, нажимая кнопку одиннадцатого этажа, — какая у вас тыква большая! Для Хеллоуина?
— Карета, — ответила нехотя рыжая, — я опоздала немножко, и пришлось ехать на метро.
— Понятно, — улыбнулся мужчина, — а я вот дочки своей карету сам забираю. — И он головой кивнул на дочь. — Она у меня всегда опаздывает, не разберется, и уж два раза привозила чужую. Потом волокита с хозяином, да и мать ругается. Вы ж, балаболки, запрыгаетесь, время пропустите, а потом свою тыкву от чужих отличить не можете. А я как раз приезжаю в полночь к нашей карете — раз! — и вижу, когда она в тыкву превратилась. Я ее в пакетик — и дочку жду. Потом вместе домой. Чтобы по-ночам одна не ходила.

Дочка его засмущалась и покраснела. Лифт остановился на одиннадцатом этаже. Рыжая улыбнулась, сказала «до свидания» и вышла из лифта.

Мужчина отечески смотрел ей вслед. Когда двери лифта уже закрывались за ней, он заметил, вздохнув:

— И ботиночки-б, запасные, надо с собой носить. Не лето уже босиком бегать, застудитесь, а вам рожать еще...

На правой ноге у рыжей был блестящий ботинок из лакированной кожи, левая же шлепала по холодному полу лестничной клетки в одном только полосатом, оранжевом с зеленым, носке.

Книжка автомобилиста

2009-10-04T20:50:21Z

Пользователь ЖЖ vanmeetin поехал вчера на барахолку и за 30 рублей купил там невероятное: записную книжку некоего Беляева М.И с телефонами Маршака, Эренбурга, Чуковского и других великих. Но главное даже не это, а множество дневниковых записей времен середины Великой Отечественной войны.

vanmeetin отсканировал это невероятное, и теперь оно полностью доступно здесь.

Рукописный текст местами очень трудно читать, но до чего же интересно расшифровывать его, понимая, что перед тобой сейчас находится живой, не исследованный еще, не заспиртованный в учебник, кусок истории.

Я думаю, что нужно чаще издавать репринты дневников или записных книжек. И не обязательно только великих — можно и самых обычных людей. Чтобы листать и чувствовать настоящесть: вот он на коленке писал, а тут у него карандаш сломался; здесь вот — спокойная рука, а тут вдруг перо сбивается, зачеркивает, задумывается и вместо слов начинает рисовать глупости и закорючки.

Это не для «линейного» чтения, не чтобы ухватить за начало — и до конца пробежать глазами приятно набранный хронологически стройный текст, перемежающийся иногда фотографиями. Это гипертекст, ассоциативное движение в разных направлениях и разных плоскостях. Чтобы добраться до уровня семантики записей, нужно хорошо потрудиться, прочитать их не один раз. Что-то устанешь разбирать и бросишь, и только вернувшись в другой раз к дневнику — через много лет, например, — поймешь: «Так вот, что это за слово!» И радость узнавания растянется на время гораздо более долгое, чем то, что требуется для прочтения ста восемнадцати полос хорошо сверстанного текста.

О доверии, недоверии и форме носа

2009-10-04T14:31:25Z

1.
В Черногории водители открывают окна машин, оставляя их на парковке около супермаркета. Ездят с закрытыми окнами, от жары спасаясь кондиционером, а перед уходом все открывают. Оставить автомобиль закупоренным при такой жаре означает вернуться из супермаркета в духовку, хорошенько прогретую и пригодную для выпекания кексов. Открытая машина — залог того, что ветерок продует ее. Поэтому все машины стоят нараспашку.

В Черногории нет такого правила, что нельзя заходить в супермаркет с большими сумками. Можешь хоть бельевую корзину за собой таскать. Только это неудобно, поэтому ячейки для хранения вещей все-таки есть. Прямо на входе стоит открытый, вообще без дверц, стеллаж во всю стену, а в стеллаже стоят сумки, пакеты, портфели, рюкзаки.

2.
В Праге в Летенских садах стоят скамейки. Обычные ничем не примечательные парковые скамейки, с основой чугунного литья, на которую крепятся толстые деревянные сидения и спинки. Силач Тадеаш непременно крякнул бы, реши он хотя бы приподнять одну такую. Но, на случай, если Тадеашу уж очень захочется сделать подарок любимой бабушке, все скамейки в Летенском саду еще и прикручены к асфальту большими болтами. И даже если представить, что силач Тадеаш выкорчует такую скамейку с корнем, а потом, довольный, приволочет ее к домику бабули, последняя не будет рада.

— Тадеаш, мой внучек! — укоризненно покачает она головой, стряхивая муку с передника. — Мне кажется, что ты решил опозорить меня на старости лет. Зачем ты украл скамейку?! Что, по-твоему, я скажу тете Эме, когда она придет ко мне пить пиво и увидит, что в моем дворе стоит скамейка, украденная из Летенского сада? Неси ее туда, откуда принес, а то я как раз читаю сейчас книгу великого писателя Франца Кафки «Процесс».

Не то чтобы бабушка Тадеаша была такой проницательной. Просто на ножке каждой скамейки каждого Летенского сада отлито в чугуне «Украдено в Летенских садах».

3.
Неделю назад я получила письмо по электронной почте, отправленное через службу сообщений сайта, где публикуются мои тексты: «Вера, привет! А ты та самая Вера?» — и мой домашний адрес. «Ага, та самая, а ты кто?» — ответила я сдуру, а через пару дней, не получив ответа, я напряглась. Имя человека было мне незнакомо, фотография в профиле на том сайте мне ничего не говорила, фамилии не было. «Друзья не знают моего точного адреса, — рассуждала я, — они просто знают, как добраться, а точного адреса не знают. И почему этот человек не представился сразу? И почему фотка в профиле с надписью „Одноклассники“? Явно пошли и спиздили чью-то чужую. И почему все остальные фотки в профиле закачаны туда два дня назад? Кто это? И зачем ему все это нужно?»

Еще пару дней я просто напрягалась, а потом меня накрыла жесткая паника. Человек не отвечал мне. Ничего в Интернете я найти про него не смогла. Профиль был явно поддельный. И я поняла, что промедление может стоить мне серьезных неприятностей. Но что я могла сделать? Я выяснила IP-адрес, с которого писали сообщение. Я перековыряла весь Интернет, в поисках хотя бы какой-то зацепки за никнейм того, кто мне писал. Все впустую.

В тот день, когда я четко осознала, что надо мной и моей семьей нависла серьезная опасность, я — короткими перебежками — опасаясь снайперов и летящих сюрикенов, сходила в магазин за молоком, сделав крюк и проверив, не нацарапано ли на моей машине гвоздем «Мне нужен труп, я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас». Потом я неожиданно представила самое страшное и рванула в детский сад — проверить, все ли на месте. По дороге домой я соображала, кого нужно срочно поднять на уши, чтобы найти человека, который мне писал, и какая служба эффективнее в такой ситуации: ОМОН или МЧС.

Дома в почте у меня уже лежало письмо: «Вера, привет! Это я — твоя бывшая соседка по лестничной клетке. У меня там в профиле просто фотография очень старая».

4.
Будучи в Черногории мы таскались по супермаркетам с огромными пляжными сумками (если не было возможности оставить их в машине), а потом наши задницы шипели, как бекон на раскаленной сковороде, соприкасаясь с сидением автомобиля, который мы так и не решились ни разу оставить открытым.

Напиши у нас на скамейках «Украдено в Нескучном саду» — их все вынесли бы за одну ночь, а потом гордо тыкали в эту надпись пальцем: «Смотрите чуваки! Это я в Нескучном саду спёр».

Получив письмо «Вера, привет, а ты та самая Вера?» лично я готова на всякий случай эмигрировать на Луну, сменив имя, фамилию и форму носа.

Что это? Особенности национального самосознания? Или мои личные фантазии и склонность к истерии?

Внутренний мир и его обитатели

2009-09-30T16:15:51Z

Для портала Eва.Ру.

Внутренний мир каждого из нас — плотнонаселенное общежитие. Внутренний Цензор, Внутренний Ребенок, Внутренняя Жена, Внутренняя Жаба, Внутренний Анализатор, кто там еще бывает внутренний? Даже Внутренний Голос — это совершенно отдельный проживающий: прессекретарь всех вышеперечисленных и неупомянутых. Слушает их и сообщает наружу официальную версию.

Мой Внутренний Кондоминиум заселен очень густо. Есть жильцы тихие, которые приходят и уходят, их можно заметить только если смотреть специально на лестничную клетку в дверной глазок. Другие — поактивнее, обязательно заведут разговор, случись встретить их в лифте. Внутренний Анализатор, например, очень беспокойный жилец: устраивает пляски по ночам. Только ляжешь спать, он врубает колонки на полную громкость, а иногда и дрель включит. Ему, правда, Внутренняя Училка тогда сразу начинает стучать по батарее, мол, совсем спятил? Разве можно в такое время дебоширить?! Иди спать, бестолочь! А сама утром просыпается часов в 8, и давай гундеть: «На кофе нет времени! А ну бегом на работу! Чего расселась?». Внутренний Похуй — хороший, спокойный зайчик, очень люблю его, жаль только, что появляется редко. Но метко.

И есть у меня еще один внутренний жилец — без него никуда. Мой Внутренний Рыбак, он же Внутренний барон Мюнхаузен, Внутренний Врун, в общем. Только я соберусь рассказать чего-то — а в дверь уже длинный нос просовывается: «Здрасьте, чаевничаете, смотрю? Да еще и с конфетками?! Передайте-ка, пожалуйста, и мне чашечку». Усядется — и давай гнать. И за волосы он себя из болота вытаскивал, и рыбу во-о-о-от такенную он поймал, а когда он ездил на дачу, то он видел там, как кроты повылезали из своих нор и митинговали с транспарантами против того, что собака Гортензия к ним в норы сует свой нос, а на транспарантах было написано «Сегодня она сует нос в наши дома — завтра подомнет под себя свободную прессу». Да так громко он все это вещает у меня в голове, что я только успеваю его вранье фильтровать, да перекрикивать. А самое ужасное, что я не всегда успеваю. Взрослые, они с пониманием ко мне относятся. Их уже не удивишь тем, что Легиного папу якобы в квартире найти невозможно — потому что он неподалеку от люстры тихонечко парит в позе лотоса, и заметить его можно только когда сверху послышится: «Верка, подай мне тапок, а то он упал, и у меня правая нога мерзнет». Но ведь ребенок, он же невинная жертва. Невинная жертва гнусного моего вранья!

А вру я ему нагло и беззастенчиво. Внутренняя Училка Начальных Классов сидит на валидоле и пишет одну за одной жалобы на наше с Мюнхаузеном поведение во Внутренний Департамент Контроля за Оборотом Вранья. Но, может, письма ее не доходят? Потому что управы на нас не нашлось и по сей день.

— Мама! Что это?! — спрашивает мой ребенок, когда мы проезжаем в машине «когда мы проезжаем в машине по Щелковскому шоссе мимо стадиона «Локомотив».
— Ты разве не видишь? Это летающая тарелка приземлилась и стоит тут, — сообщаю я (и тут же получаю указкой по голове от Внутренней Училки — а че так поздно-то?! Слово, вообще-то, не воробей — и уже вылетело).
— Летающая таре-е-е-елка?! — округляются Легины глаза, — А в ней инопланетяне живут?
— Ну да, а кто же? — пока Внутренняя Училка гундит, что нельзя бесконечно замусоривать ребенку голову глупостями, Внутренний Врун безраздельно завладел пультом управления моей речью и невозмутимо вещает. — Это же такой межгаллактический лайнер, для туристов с других планет, они на нем прилетают, чтобы посмотреть, как тут у нас все интересно устроено. У них там есть даже специальные рестораны с инопланетной едой, им же нельзя есть обычные котлеты там, макароны, у них все свое.

— Ой, а давай к ним туда как-нибудь сходим! — говорит ребенок.

«Ну что, съела?! — злорадствует Училка, — давай, чего дальше-то будешь врать?» А Внутренний Врун стушевался сразу, понял, что мальца переборщил, как выкручиваться -непонятно... Но у Леги Внутренний Генератор вопросов работает, слава богу, еще быстрее, чем мой Генератор Вранья. Лега уж и думать забыл про инопланетян, у него новый вопрос:

— Мама, а что будет, если построить дом с миллионом этажей? — (это мы едем уже мимо башни «Федерация»).
— Ну... (Внутренняя Училка затолкала Внутреннего Вруна в туалет, и теперь держит дверь снаружи, чтобы тот не мог выбраться)... Ну... Такой дом очень сложно построить, Леж, даже подъемного крана нет такой высоты, чтобы туда кирпичи подавать... («Можно! Можно! — пытается кричать из туалета Внутренний Врун, но его никто не слышит, — Необзятально снизу! Их же можно с Луны на веревках спускать! А когда построишь, то там на последних этажах уже будет невесомость — я был в таком доме! Ай!!» — это Внутренняя Училка приоткрыла дверь и через щель ткнула Вруна указкой в попу. Врун толкает дверь изнутри, но вырваться никак не может. Тогда он расстраивается, садится в темноте на пол, и молчит, надувшись).

Лега какое-то время обдумывает поступившую информацию про невозможность подачи кирпичей на миллионый этаж.

— Мам, — говорит он через некоторое время, — а ведь там Луна близко же! Кирпичи можно прямо на Луне делать и прямо вниз строителям сбрасывать, тогда кран не нужен!

Слышится грохот падающего тела — это Внутренняя Училка грохнулась в обморок. А Внутренний Врун уже довольный вылезает из туалета, спотыкается о китоподобное тело Училки, и, счастливый, кричит (моим голосом, конечно):

— Точно! Можно же прям с Луны! А на миллионном этаже, там же тогда будет невесомость, и там все будет летать, вон видишь ту башню, самую высокую? Наверное, там уже так и есть!

Ночью, когда я лягу спать, мне вкатит Внутренний Анализатор по первое число. Он скажет: «Так нельзя, Дорофеева. Ну ты подумай. Мало ему разочарований будет что ли в жизни? Дед Мороз один — чего стоит? А еще ты лезешь со своими инопланетянами, мусорными грюклами, „если не ходить в садик, то будешь не расти, а только уменьшаться“... Зачем ты ребенку голову морочишь?» И даже Внутренний Похуй молчит. Знает, что сейчас не время лезть. И Училка молчит — не долбит указкой по батарее. Думай, Дорофеева, думай, крепко думай.

Я очень люблю фильм Тима Бартона «Большая рыба». Я считаю, что это фильм про меня. Но я не знаю, правильно это или нет. Мои Внутренние друзья еще не договорились между собой.

Недавно мы с Легой снова ехали мимо стадиона «Локомотив». Я лично ехала молча. Чтобы опять не сболтнуть лишнего.

— Мам, — говорит Лега с горящими глазами, — смотри, опять мы тут проезжаем!
— Ага, точно, — говорю я, надо же что-то ответить.
— Мам! — снова говорит Лега, — а давай опять разговаривать, как будто это летающая тарелка! А когда она сюда прилетает — ночью что ли?

Трамвай «Желание» — желание «Трамвай»

2009-09-27T18:25:24Z

Я сегодня привезла с дачи шесть номеров журнала «Трамвай». Я — взаправдашний поклонник этого журнала — до сих пор считала, что он выходил лишь несколько месяцев. А вот сегодня выяснила, что среди моих шести номеров — выпуски с 1990 по 1993 год. «Ого! — подумала я, — мне есть к чему стремиться!»

Сейчас нет сил совершенно что-то сканировать (мы, городские жители уж больно нежненькие, уж так нас плющит после дня, проведенного на нормальным воздухе, что ручкой-ножкой шевельнуть тяжело), поэтому для затравки — только обложка самого раннего из имеющихся у меня номеров. Это что значит? Ага, что в ближайшее время я этот выпуск отсканирую целиком и выложу: там такие рассказы, такие картинки, о-о-о-о — дайте мне такой современный журнал для детей, я узнаю адрес редакции и устроюсь туда работать уборщицей. А ведь это — продукт тех самых девяностых, которые, кроме откровенного трэша, мало чем запомнились.

И я, конечно, хочу все номера. Поэтому, если что — куплю, обменяю, приму в дар, с целью все прочитать, переплести, потом поставить на полку, вдохнуть и не-ды-шать. Не. Ды. Шать.

UPD
А вот замечательная marrrysya сообщила мне тактично, что прежде чем хватать быка за рога, можно бы иногда ходить в интернету. Почти все номера «Трамвая» отсканированы и доступны для внимательного изучения: http://tramway.msk.ru/.

У меня, конечно, все равно руки чешутся. Чего бы придумать, чего бы придумать...

UPD 2
Одна из моих любимых историй, с детства ее помню:

Еще одна была незабываемая — про Графа Калиостро, называлась, кажется, «Здесь угадывают», но найти не могу. А, значит, я нашла в книжных завалах еще не все номера — ура, товарищи!

Другие

2009-09-23T13:37:06Z

Для портала Eва.Ру.

Истинная женщина должна быть изящной. Ее движения должны быть мягкими, но точными: ей ничего не стоит на шпильках перебежать через большую лужу по тоненькой дощечке, молочная пенка от каппучино никогда не окажется у нее на носу, а если и окажется, то истинная женщина тут же изысканно промокнет нос салфеткой и так улыбнется краешками идеально накрашенных губ, что у мужчины на другом конце стола сразу же защекочет в животе и возникнет непреодолимое желание жениться.

Но есть и другая женщина. Та, что непременно навернется в лужу, даже если это будет единственная лужа на всю пустыню, невероятным образом образовавшаяся в условиях многовекового пекла. Даже если это будет лужа-мираж — эта, другая, растянется в нее и наглотается песка. Эта, другая, сделает миниатюрный глоток каппучино, а в следующую секунду фыркнет от смеха так, что вновь пришедшие посетители кафе развернутся и уйдут, решив, что здесь только что пеной тушили пожар. Если же ей повезет, — этой, другой женщине, — и молочная пенка окажется лишь у нее на носу, то она даже не заметит этого. Мужчина напротив станет смущен: как сообщить ей тактично, что у нее весь нос в пене?! Он испуганно улыбнется, посмотрит ей прямо в глаза и потрогает несколько раз свой кончик носа указательным пальцем.

— Ага! Би-би! — радостно поддержит его та, другая женщина, и невозмутимо продолжит рассказывать что-то очень важное, да так тихо и нежно, что немолодая раздражительная В Молодости Эстрадная Артистка попросит официанта пересадить ее «подальше от тех двоих» и поближе к кофейной машине в надежде, что звук перемалываемого кофе заглушит для нее звук голоса той, другой.

Клеймо в виде лилии на плече не так страшно для женщины, как ярлык «неуклюжая». Лилия — это намек на неординарность принимаемых решений и экстравагантный жизненный опыт. Хуже ярлыка «неуклюжая» только ярлычок с порядковым номером на большом пальце ноги, хотя его все-таки можно скрыть правильным подбором туфель, в отличие от неуклюжести, которая в ее многообразии форм полностью маскируется только общим параличом.

Нам, неуклюжим, очень трудно живется. Вы думаете, это легко знать, что к твоему приходу в гости готовятся, убирая от греха подальше не только стеклянную посуду, но и вообще дорогие сердцу предметы: книги («может поджечь»), зажигалки («спалит квартиру»), кольца («точно проглотит»), мягкие игрушки («зальет супом»), электронные записные книжки («сядет и раздавит»), мягкую мебель («зальет вином»), кухонный стол («зацепится за угол и покалечится») — список можно продолжать бесконечно. Еще неприятнее, когда дверь лифта закрывается, прищемив твой мешок с мусором, и в попытке его освободить ты высыпаешь содержимое мешка на ноги приятно пахнущему Хуго Боссом соседу в костюме-тройке.

И уж совсем неприятно весело сказать:

— Ну чего, поехали, давайте ключ от машины!

И услышать в ответ:

— Ты о чем, Дорофеева?! Ключ у тебя, — и такие, знаете ли, улыбающиеся лица друзей.

У меня?! У меня — где?! У меня ни одного кармана нет, руки — вот! — пустые, не шутите так, я истеричка, отдавайте ключ и поехали! Еще минуту мы: друг по имени Валентин, друг по имени Игорян и я — смотрим друг на друга, пытаясь понять, кто и кому сейчас вешает лапшу на уши. В предыдущий такой вот раз ключ нашелся на дне мусорного ведра, и я до сих пор уверена, что это была такая дружеская шутка.

Посередине Черногории, в городе Цетинье, в ста километрах от того места, где мы снимали дом (в котором нас ждали четыре взрослых человека и один десятимесячный ребенок) я включила самый испепеляющий из всех доступных мне взглядов, которым и сверлила своих улыбающихся друзей, пытаясь понять, в чьем наглом кармане сейчас находится ключ от арендованной машины, припаркованной не самым легитимным образом в историческом центре. Мне было важно знать, на чьей наглой морде зубной пастой будет ночью написано «хуй». Через пять минут стало понятно, что ключа нет. Быстро прикинув, что последним нашим пристанищем было кафе, я рванула туда, в надежде, что ключик лежит себе на столе под салфеткой, или хотя бы валяется под стулом, но его там не было, и официанты не видели его. Я вернулась к тому месту, где с относительно недоуменными лицами меня ждали друг Игорян и друг Валентин.

— Вспоминай, — скомандовал друг Игорян, — вспоминай, Дорофеева, где и когда ты видела его в последний раз.
— Живым, — добавил друг Валентин. И вздохнул.

Я и без вас знаю, что надо вспоминать. Я вспоминаю, не мешайте. Мы вышли из машины, и я закрыла ее на ключ — значит, он не внутри. Потом мы ходили, и он был у меня в руках — я всегда ношу ключ в руках, потом мы пошли в кафе, пообедали и вышли оттуда. Раз его там нет, значит, вышли с ключом. Потом... А потом я пошла под куст. Ну да, я пошла под куст. А что делать, если именно в тот момент в исторической столице Черногории отключили воду, закрыв из-за этого все туалеты?! Все туалеты! Я обежала (хотя я уже с трудом могла бегать) несколько кафе, туристических агентств, и даже зашла в Национальный Музей Черногории с вопросом «нельзя ли у вас сходить в туалет?» (и этот вопрос, нерешительно заданный мною в безлюдном зеркальном холле музея, эхом отозвался по всему зданию, наступив на горло моим высокоинтеллигентным представлениям о культуре и воспитании, а крыша Музея от такого вопроса треснула и теперь протекает). Но ответ мне везде был один — нет, извините, нельзя, нет воды.

И тогда я пошла под куст. Не смотрите на меня так. Любой на моем месте поступил бы также!

Как известно, нельзя оценить непроницаемость потенциально подходящего куста, пока не дойдешь до него. Потому что у каждого куста, как у медали, есть оборотная сторона. Именно с этой стороны обычно открывается чудный вид, например, на открытый теннисный корт, а с теннисного корта — соответственно — чудный вид на тебя. В Цетинье все было даже еще хуже: с обратной стороны кустов были размещены памятники патриархам или лесенки, ведущие к тихим беседкам, или лужайки с отдыхающими немецкими туристами. В итоге мне пришлось осмотреть несколько возможных укрытий (а жизнь моя с каждой минутой становилось все более и более невыносимой), прежде чем по-диагонали через большую поляну я увидела куст, росший прямо перед высоким холмом, и все говорило о том, что обратная сторона куста не предвещает никаких неожиданностей — напрямик на холм никто не полезет же.

Далее совершим небольшой монтаж вплоть до того места, когда сидя на корточках я вдруг услышала за своей спиной мерный шорох чьих-то шагов, обернулась и увидела, что прямо по склону холма идет по направлению ко мне маленькими шажками китайский туристический старичок с палочкой-тростью. По холму незаметным серпантином была проложена прелестная дорожка для прогулок. Увидев старичка я встрепенулась будто молодая газель при виде крадущегося тигра, а тигр уже смотрел на меня во все глаза и был так близко, что я могла увидеть, как он покраснел. Будь на моем месте действительно молодая газель, она бы давно уже сверкала пятками, скрываясь от опасности и позора. Но молодые газели (уж простят они мне эту деталь) не носят трусов, и не снимают их, присаживаясь отдохнуть под кустом в исторической столице Черногории. А я — ношу и снимаю. И мне как бы хватило мозгов понять, что сижу на корточках я сейчас куда более благочестиво, чем буду пытаться незаметно натянуть трусы и скрыться. Поэтому я осталась как была — платье только одернула и сидела, а китайский старичок даже и не думал любоваться открывавшимся с холма сверкающим видом на Президентский дворец: то, что сверкало под кустом, интересовало его существенно больше. Поравнявшись со мной он расплылся в доброй китайской улыбке, как раз такой, какая бывает у главного героя китайских фильмов — в последних кадрах — перед тем как он тыкает Самому Злому Злодею двумя пальцами в горло, а у Злого Злодея от этого сразу наступает истинное понимание непростительности своего злодейства и мгновенная смерть.

Мне ничего не оставалось, как широко улыбнуться ему в ответ. Когда китаец прошел мимо, я вскочила, с ужасом думая только о том, как только что опозорила всю европеоидную расу в глазах пожилого представителя восточной цивилизации, и быстрым шагом пошла обратно через полянку к моим заждавшимся уже на скамеечке друзьям.

— Ну чего, поехали, давайте ключ от машины! — сказала я.
— Ты о чем, Дорофеева?! Ключ у тебя, — и такие, знаете ли, улыбающиеся лица друзей.

Стоит ли говорить, что я выронила ключ, утратив контроль над ним в тот момент, когда позорно дезертировала из-под куста.

— Пошли туда искать, — сказал друг Игорян.
— Да ладно, я сама схожу, — сконфузилась я.
— Нет, — отрезал друг Игорян, и я поняла, что уважение в его глазах я утратила навек.
— Что, и ты тоже пойдешь? — скривившись спросила я друга Валентина.
— Нет, Вера, — ответил друг Валентин, — я пойду к машине. Вдруг туда сейчас придут бандиты с нашим ключом. Мне нужно будет с ними бороться.

Значит, если тезисно: друг Игорян шел искать ключ под куст, друг Валентин самоотверженно охранял нашу машину, готовый в любой момент сразиться с бандитами, а я ковыляла за Игоряном, пытаясь хило оправдываться. Для полного счастья мне не хватало только картонной таблички на спине «Она проссала ключ». Но, благо, Диккенса не было рядом, и повесить ее на меня было некому.

Да, ключ лежал под кустом. У меня отобрали его и потом выдавали только на время управления автомобилем. От самоубийства на почве позора меня спасло лишь то, что никто из присутствующих не узнал обо мне ничего нового: к тому времени я уже проливала на Борисову горячий кофе, выходя из машины неоднократно роняла телефон в грязь, и пробивала дырку в пластиковом ведре стволом новогодней елки.

Единственный человек, в глазах которого мне до сих пор удавалось сохранять иллюзию своей ловкости и изящества — пятилетний мужчина Лега Дорофеев. Не потому его присутствие рядом будит во мне житейские навыки Амаяка Акопяна, просто Лега еще маленький и не делает выводов из того, что мама через раз высыпает на пол коробку хрустящих шариков. Хранить собственную неуклюжесть в тайне от сына я могла бы еще не один год, но несколько дней назад у Леги выпал первый зуб. Первый зуб выпал, прикиньте?! Мужчина Лега Дорофеев собрался уже нести зуб папе, бросать в унитаз для мышки (кстати, как вам явно городская легенда — о том, что мышки живут в унитазах?), совать под подушку для Зубной Феи — в общем совершать положенные случаю действия ритуального характера, но мать ее, то есть, его мать предложила перед этим сполоснуть зуб: ну чего он весь в крови, кровавые ритуалы, вроде же, не планируются? И на глазах собственного ребенка я уронила зуб в слив раковины. Мужчина Лега Дорофеев не отнесся к этому с пониманием. И ладно бы он включил обыденную сирену — я б сообразила, как выкрутиться. Но ребенок вонзил нож в материнское сердце тем, что молча вышел из ванной и рыдал в своей комнате тихо сквозь зубы, как мужик, обнимая при этом гигантского мохнатого пса Бобика-Тобика и жуя его ухо. В итоге я стала от произошедшего в таком шоке, что просто не знала: ржать или идти уже топиться, ибо таким неуклюжим как я нечего делать на этом свете.

Раскручивание сифона под раковиной и последующий поиск зуба в тазике с грязной водой только оттенили идиотизм совершенного мною страшного преступления, хотя и привели к положительному результату: зуб был найден и вернулся к законному владельцу. Но боже мой, как же трудно нам жить — нам, другим женщинам. Как же нам тяжело! Ведь виноградину, закатившуюся в глубокий вырез блузки истинной женщины, несложно превратить в изюминку. Но превратить в изюминку упавший в декольте горячий кусок пиццы может только лишь Амаяк Акопян.

Children's Stories from Scott, 1925

2009-09-22T11:20:22Z

Children’s Stories from Scott
by Doris Ashley

Illustrations by Harold C. Earnshaw,
предположительно 1925 год выпуска.

Еще одна книжка из той жe серии — Library of Gift Books, — что и Диккенс, издательства Raphael Tuck & Sons, LTD.

На внутренней стороне обложки дарственная надпись 1926 года.

Картинки под катом.
Очень люблю классические английские иллюстрации. Прямо очень.

О-ля-ля

2009-09-17T21:36:54Z

А я-то думала, прости господи, что знаю жизнь.

Борисова, да, это твой подарок. Я знаю, что тебе оно нужно.

Портрет

2009-09-15T19:24:02Z

Значит, мне давно не хватало на стене портрета Прекрасной Собаки Гортензии. Я купила акриловой краски, тоненькую кисточку, и вот — портрет готов. Я стала довольна собой, а портрет Гортензии в четком соответствии с моим художественным замыслом стал прогуливаться по кромке портрета меня в детстве, поглядывая на часы без цифр.

«Ну че, нормально так получилось», — подумала я и ушла мыть кисточку и наливать себе кофе.

Вернувшись, я обнаружила, что портрет живет жизнью, отличной от художественного замысла, а Дорофеев тоже вполне доволен собой.

К предыдущей записи

2009-09-08T20:45:33Z

Ха-ха! Смотрите скорее, как написано слово «Издательство» на обложке книги, про которую я только что распиналась, что «там все именно так, как должно быть». И ведь это не пропуск при наборе на компьютере. Букву художник пропустил, когда вручную писал надпись.

Тираж — 200 000 экземпляров. Для многих — как вот смотрю по комментариям — одна из "тех самых" книг детства. Многие ли заметили, вот что интересно.

А книжку ничуть не портит, согласитесь? Такая вполне пикантная подробность, радость букиниста. Но интересно все-таки, кому-то оторвали руки за это? Бытуют же мифы, что увольняли за опечатку в ежедневной газете, оговорку в новостях. Или к 1976 году все уже было не так строго?

Братья Гримм, Сказки, 1976 год

2009-09-08T18:55:27Z

Братья Гримм
Сказки
Иллюстрации Евгения Монина, пересказ Бориса Заходера
Издательство «Малыш»,
1976 год.
Цена — 80 копеек.

Когда-то, когда меня посетила болезненная страсть к собиранию старых детских книг, я — и так, наверное, поступает любой коллекционер, — решила ограничить себя. Ну чтобы не было постоянного искушения покупать все подряд. Потому что дитя, а особенно собаку и черепах, невозможно накормить книжками (я думаю, что это из-за вкуса переплетного клея, но, возможно, они просто ленятся жевать). Они желают кушать макароны с котлетой и гранулированный корм. И я сказала себе: я буду собирать книжки, изданные не позднее 1940 года. Все, что младше — извините, вы не подходите: грудь маленькая, попа большая, сейчас в моде другая форма носа. Да-да, я именно так и сказала: в моде другая форма носа, поэтому я не женюсь на тебе, книжка, изданная позже 1940 года. Хотя причина, повторюсь, была совсем в другом. Я б женилась на всех. Ну, не на всех — на большинстве. Даже на несовершеннолетних. Но я не султан Брунея.

И вот я не удержалась (ну хорошо, хорошо! — это уже не в первый раз). В общем, вот она — книжка, с которой у меня со вчерашнего дня роман. Даже среди стареньких и уважаемых изданий не так уж и часто встречаются настолько... идеальные. Обычно что-то обязательно бывает не так. Прекрасные иллюстрации — так себе надписи. Чудные надписи — безвкусно сверстанная обложка. Обложка неописуемой красоты — текст внутри набран слишком мелко или просто плохо. И цепь эту можно продолжать еще очень долго. А здесь — монументальная вещь, в которой все сделано ровно так, как должно быть.

Неожиданный формат: горизонтальный А5. Иллюстрации Евгения Монина. При всей кажущейся легковесности оформляемого жанра (сказки ж) «монументальность» — это именно то, слово, которое хочется применить к иллюстрациям. Пока сканировала страницы, кадрировала-уменьшала-увеличивала картинки, вспомнила одну из особенностей монументальных произведений: они одинаково хороши в любом размере. Они не превращаются в набор пустых поверхностей при самом гигантском увеличении, а в миниатюрном размере вовсе не похожи на кучку жучков и козявок. Я смотрю на иллюстрации из этой книжки и легко могу представить их в виде фрески или мозаики — на стене Пражского музея книжной иллюстрации (есть ли такой?). А можно — на почтовую марку. И будет ничуть не хуже. Какая-то невероятная гармония пропорций, цвета, количества деталей.

Но иногда нужно и всмотреться в картинку, чтобы понять, что на ней. А ведь это моя любимая липкая жвачка в волосах: гундеть про то, что иллюстрации к детской книге должны быть понятными, что нельзя, нельзя рисовать абстрактно-веселенькую невнятность — взрослые, может, и оценят, а дети просто не поймут, вникать не станут, и будут правы. А здесь — глубина невнятности такова, что боковым зрением — не поймешь, порой, что нарисовано, художник требует зацепиться глазом и посмотреть: чего это там? А через долю секунды ты уже все понял, и получил радость узнавания. Прямо-таки пример из хрестоматии для дизайнеров наружной рекламы.

И еще эта книга открыла мне глаза вот на что. Я все смотрю на нынешние детские книги, и даже самые лучшие, самые красивые — часто мне что-то в них не совсем так, что-то меня коробит в них, не позволяет расслабиться и сказать: «Вот это книга, да. Вопросов нет». И я поняла, наконец! Вот дура-то, столько нужно было книг переляпать пальцами, чтобы понять. Почти все действительно хорошие книги — на мелованной бумаге. Плотная такая, местами еше и глянцевая, меловка. Оно и правда — плотная бумага сразу придает книжке «вид»: так сразу красиво, сочно. Тоненькую страничку иногда пощупаешь и думаешь: «Не, ну, конечно, спасибо, что не на газетной». Но еще меловка добавляет детской книге ощущения... хорошо, если альбома по искусству, хуже, когда корпоративного календаря в картонной обложке. А бывает что забубенят плотность блока грамм под двести — страницы колом стоят: перевернуть невозможно, приходится заламывать их у корня. Смотреть — красиво, а пользоваться трудно.

И обложки тоже: сплошное глянцевое ламинирование. И ощущение от книжки, как от кухонного стола, на котором скатерть-клеенка. А будь на нем такая же точно скатерть, но льняная — тут же захочется испечь пирог со сливами.

Зато как же я люблю матовую, немножко шершавую бумагу старых книг: в меру плотные пластичные страницы в пальцах не мнутся и при переворачивании ложатся на блок мягко, полностью открывая разворот. А легкая желтизна — как будто страницы чаем лисернули? Она очень быстро появляется у такой бумаги, но ничуть не портит, а только добавляет благородства.
Никакого пафоса, никакого желания «выглядеть дороже». Спокойно, без мельтешения выполненная книга. Все в меру и с большим вкусом. Это я сейчас, конечно, описываю идеальный театр, не задумываясь об экономической составляющей — если задумаюсь, то многое встанет на свои места. Да что там — за примером ходить не надо: стоимость моего же Диккенса в рознице говорит сама за себя. Но и даже при этом, я уверена, что многое зло — от безвкусицы.

О! Вот я еще что забыла совсем. Иногда все хорошо в книге, а когда начинешь читать вслух, то становится очень стыдно перед ребенком и не знаешь, как закончить поскорее — не текст, а обкуренное безумие: такие «Три поросенка», такая «Красная шапочка», о-о-о-о — а какой, мать его за ногу, мне недавно встретился «Винни-Пух»! — лучше бы вообще без текста напечатали. Были бы книжки для разглядывания и рассказывания родителями. А в этой моей книжке большинство сказок пересказаны Борисом Заходером. У меня есть еще одна книжка Братьев Гримм, 1936 года — сказки в пересказе Введенского под редакцией Маршака. Надо провести сравнительный анализ: интересно, какой из вариантов стал у нас фольклорным.

И еще вот что мне интересно: рисовал ли Монин эти иллюстрации именно для этого издания, для этого формата? Иллюстрации в этой книге сидят, как влитые. Обложка, как будто родная. А ведь это вечная проблема издательств: обложку при переиздании, при смене формата часто делает уже не иллюстратор, а дизайнер или верстальшик — из-за этого так много аляповатых обложек даже если иллюстрации классические, проверенные временем.

Иллюстрации Монина известны, их часто переиздавали в разных книжных форматах. Есть, что поискать, в общем. Из современных — вот, например:

http://community.livejournal.com/5razvorotov/481180.html

Ода закончена. Вот картинки. Это именно та самая — такая как нужно. Скорее бы Лега приехал, будем с ним читать, смотреть и записывать на подкорку, какая должна быть хорошая детская книжка.

Те картинки, на которых целиком развороты, открываются по клику, и становятся большими.

Зачем и кому

2009-09-04T23:16:14Z

Ох, я всегда поперек паравоза в пекло лезу, вот и сейчас — книгу еще живьем не видела, а уже не могу молчать. Ну как же — я же столько держалась.

Чарльз Диккенс,
Истории для детей
в перессказе Веры Дорофеевой,
Москва, 2010, Издательский дом Мещерякова.

Внешне — детальнейший репринт оригинальной английской книги 1910 года, которую я пару лет назад случайно, под Новый год, нашла в букинисте. Издательство так и воспроизвело ее — старую, зачитанную, с пятнами сырости на страницах. Бог знает, где она провела последние сто лет. Даже год издания на новой книге стоит немного преждевременный — 2010-й, как будто для того, чтобы подчеркнуть столетие оригинала. Об этом — внешнем — уже появились первые отзывы тех, кто видел новое издание и держал в руках:

http://feruza.livejournal.com/1911341.html
http://idm-book.livejournal.com/56820.html?view=944628#t944628

Да, хочется сказать: «Браво, издательский дом Мещерякова!»

Про то, что бумага, верстка, тканевый переплет — еще не раз скажут, я уверена. Но мне, конечно, важно до ужаса, чтобы книжку не только внимательно разглядывали, но и читали. Сейчас-то пока никто еще не успел: с того момента, как тираж появился в России и суток не прошло. Но ведь скоро начнут покупать, читать детям, и я так хочу, чтобы это было нужное чтение, а не просто стояние на полке.

Чарльз Диккенс, согласитесь, не самый у нас читаемый писатель, и уж совсем не самый любимый. Давайте смотреть правде в глаза: что из Диккенса вы читали? А читали ли? А ведь для англоязычных читателей он — создатель большинства литературных архетипов. Конечно, в отличие от тех, кто читает его на родном английском языке, мы не всматриваемся в него, мы не воспитываемся на нем. Оно и понятно: еще не хватало нам заморских певцов морали при нашем-то собственном легионе великих русских писателей. А, между тем, стоит только начать читать его — и трудно остановиться. А как начать, если его имя взрослому человеку чаще всего даже в голову-то не придет? У нас нет с ним ассоциаций. Почти что нет якорей в сознании, за которые дернешь и подумаешь: «О! Диккенс». Разве что Дэвид Копперфильд, великий иллюзионист — да и то не у всех. А Скрудж Макдак — главный скряга нашего столетия? Вы знали, что он тоже?

В русской литературе нет и традиции перессказов для детей «взрослых» произведений. Кроме «Гавроша и Козетты» — что мы вспомним? Кто-то скажет: «Нечего упрощать! Дорастут — сами все прочитают! Всему свое время!» Но точно ли прочитают? Большинство маленьких читателей тумаками загнаны за свои «10 страниц в день». А когда родительские усилия сходят на «нет», заканчивается и чтение. И в свои 11, 12, 13, когда вот оно — самое время для Конан Дойля, Джека Лондона, Майн Рида, Дюма, Жюля Верна, Диккенса — они не читают. Всё. Они. Не. Читают. Некоторые из них снова начинают читать уже позже — в институте, после института. Что-то, не знаю что, побуждает их вернуться к книгам. И? Здоровый дядька-пятикурсник будет сидеть и читать «Таинственный остров»? «20 000 лье под водой»? Ничего подобного. А ведь это прекрасные книги, которые так много дали нам с вами знаний, эмоций, желаний.

И вот подумалось: быть может, этот давно устоявшийся на западе жанр «перессказа для детей» — имеет смысл? Я лично — чемпион по плеванию в краткие изложения чего угодно. Хотя я готова признать, что изредка и такие брошюры бывают нужны. Но пересказ для детей — это совершенно другой, особенный, близкий к научному исследованию, жанр. «Мама, откуда берутся дети?» — спрашивает маленький человек, и ты рассказываешь ему всю правду, но так, чтобы ему было комфортно и понятно. Ведь куда как плохо — сдуру резануть лишним по его невзрослому еще сознанию. Но ведь и обидеть нельзя, рассказав глупостей или отмахнувшись: «Вырастешь — узнаешь».

И вот — маленький человек внутри тебя просит: «Расскажи мне про малютку Тима». И ты пугаешься сначала: «Вот черт, да там же про злость, про страдания, про маленького калеку, ужасы и призраки — не хватало еще этого ребенку рассказывать!» И первое желание сразу откреститься: «Подрастешь, сам прочитаешь». А потом думаешь: «Так ведь не прочитает „потом“! Нет, ну ведь точно — даже не вспомнит». А ведь Диккенс так хорошо, такими правильными словами написал о злости и жадности, о том, что каждый может измениться в любой момент — стоит только этого захотеть, о том, что любовь и человеческое участие гораздо важнее денег. И не хочешь потерять возможность показать ему эти правильные слова, и начинаешь рассказывать — всю правду, но «для него».

Каждый рассказ в книге — попытка открыть для ребенка мир старой Англии, старого Лондона. Я старалась сохранить образы, краски, звуковой строй, акценты, чтобы в голове его появилось место, занятое мыслями и ассоциациями, которые связаны с писателем Чарльзом Диккенсом. Мне хотелось оставить в его душе след, способный в будущем побудить его прочитать уже самого Диккенса, а не пересказ. И для меня было важным, чтобы читая роман целиком, он на уровне ощущений узнавал то, что когда-то читал (слышал!) в детстве — в моих пересказах.

Некоторые рассказы — лишь небольшой эпизод или линия второстепенного героя (например, «Маркиза» из романа «Лавка древностей»), а сюжет других строится на событиях целого романа («Крошка Тим» по «Рождественской песни...»). Где-то внимательный, знающий источник, читатель увидит точное воспроизведение событий, а в другой раз сочтет за вольность совершенное отсутствие какого-то персонажа или перенесение какого-то события... немного в другое место. Но задача, которую я ставила себе, была не в том, чтобы соблюсти формальный порядок «краткого изложения», я стремилась создать эссенцию живого объемного мира Чарльза Диккенса; в маленьком объеме, удобном для чтения «за один раз» я старалась передать образ и идею подчас огромного романа.

Все, мною сейчас написанное, конечно, сильно напоминает детские планы на жизнь — те, что пишут на бумажках и засовывают за кухонный шкаф, потом находят через двадцать лет — при ремонте, читают и (вот он — момент истины!) осознают, что ничего из запланированного не произошло: собаку не завел, младшего брата в лесу не потерял, на фабрике по производству сгущенки не работаешь.

Но я очень надеюсь, что я буду. И именно по производству сгущенки.

Диккенс

2009-09-04T18:12:24Z

Это пока все, что у меня есть про книжку. Украла из блога Вадима Мещерякова. Сама еще в глаза не видела. Если кто будет на ММКВЯ — будьте друзьями, загляните на стенд издательства Мещерякова, хоть расскажете мне, как оно. А то я сама не смогу добраться, и когда еще свой экземпляр заберу.

Про отстой

2009-08-25T21:26:58Z

Я, знаете ли, мечу в мемуаристы. Описывать происходящее со мной могу только по прошествии очень большого количества времени. Не секрет, что любые впечатления должны хорошенько отстояться, но в моем случае на этот отстой уходят годы. «В моем случае годы уходят на отстой» — надо будет употребить это как-нибудь томным голосом в компании амбивалентных декадантов. Не знаете, где они собираются? А то у меня есть полпачки сигарилл и фраза вот. А в помойку жалко.

Сегодня я опять напрягла извилины и попыталась написать ржаки про Черногорию (да просто потому что в моей жизни не было еще такой фееричной поездки!), но обнаружила, что не хочу про Черногорию, а хочу про то, как я в прошлом году в Крым ездила с Легой и Дорофеевым. Хотя ведь в конце прошлого лета я к этой поездке — на предмет написать — несколько раз подступалась, но так и не смогла. Нет, ну надо же.

Большие, как для самогона, наполненные какой-то жидкой мутью стеклянные бутылки рассованы в моей голове по всем углам. Ни этикеток, ни надписей. Только предупреждение выбито на каждой небольшими буквами: «Возможно образование естественного осадка». Стоят, отстаиваются. Если не трясти сильно головой, то обычно хватает года.

И фотографировать я не умею. Просто не понимаю, что именно надо снимать в поездках, куда поворачивать объектив и в какой момент жать на кнопку. Поэтому у меня из путешествий почти нет фотографий. Зато вот через год-два я уже очень хорошо знаю, что именно нужно было снять: оно у меня прямо в глазах стоит, скомпонованное и с идеальным светом. И это даже обиднее, потому что рассказать можно и через десять лет (главное, чтобы жидкость в бутылке не выдохлась, а то иногда захочешь воспользоваться — а там только пыль на дне), а вот сфотографировать в обратный зад, в смысле, свой взгляд назад — фигушки.

А еще я не умею шить, и в слове «жрать» не проговариваю букву «р». И пожрать люблю. Это все не имеет отношения к теме поста, но раз уж пошла пятиминутка самоуничижения, то надо использовать ее. В помойку-то жалко. Да, и мне всегда жалко нести что-то на помойку.