Все события и персонажи являются вымышленными, любое совпадение имен и событий с реальными является случайностью.

— В душе я мотылек, а внешне — лось.
Частичка неба в бутафорском теле.
Всегда на грани, вечно на пределе.
Душа и тело постоянно врозь.

Хоть я могуч, и крепок, и отважен,
и стать таким
не стоило усилья,
я не рогов хочу
косую сажень,
а дюйм в размахе
ювелирных
крыльев.

Я всеми уважаем, я — колосс!
Меня медведь
обходит
строною!
А я хочу с цветка вспорхнуть весною,
коснувшись пряди девичьих волос.

Путь жизни пройден больше чем на треть,
но этот путь не мой,
хоть пройден мною.
Скажите, друг,
какой тропой земною
теперь идти?
Не лучше ль умереть?!

— Пожалуй, это было бы ошибкой, —
ответил старый крот (известный врач), —
попробуем оставить скорбный плач
и отнестись к реальности с улыбкой:
ведь в прошлом марте мучился бекас
внутри слона, вот так же вас терзая...
Побольше спите, мой милейший заяц,
март — это время трудное для вас.

Посвящается Игоряну Борисычу и его диплому

***
Однажды нá гору без трости
Забрался мистер Остер Постер.

Он понял только на вершине,
Что трость свою забыл в машине.

Но ведь с пеленок помнил он
Непререкаемый закон:
Любого джентельмена ость —
Цилиндр, Сдержанность и Трость.

И он размыслил:
— Не беда.
Я вмиг схожу туда-сюда.
А чтоб себе облегчить труд
Все вещи я оставлю тут.

Он на вершине Эвереста
Совсем недолго покружил,
И, подыскав цилиндру место,
В цилиндр сдержанность сложил.

И только оказался он
Тем скарбом не обременен,
Он закричал:
— Вот это да!
Вот это легкость, господа!

И тут же, словно аксакал,
С горы вприпрыжку поскакал.

С тех пор частенько Остер Постер
Любил с пивком раскинуть кости
И в Риджентс-парке на прогулке
Приличных дам щипал за булки.

А на высоком Эвересте
Цидиндр все на том же месте,
Все так же сдержанность внутри.
Не веришь? Лезь, да посмотри.

Весенним утром на мосту Кузнецком,
В недетском платье, но с улыбкой детской,
Мурлыкая мотивчик про Гасконь,
Гуляла легкомысленная Конь.
Виднелось Что-то очень вдалеке,
Невдалеке ж мерцал печальный лыжник,
И лыжей спотыкаясь о булыжник,
Он свой пумпон сжимал в своей руке.

Бубня бабуля гулям булку крошит.
Тихонько, чтоб ее не потревожить,
Из-за угла выглядывает танк.
А всем навстречу мчится мистер Лошадь,
Неотразимый мчится мистер Лошадь,
Да, кстати, мистер Лошадь был мустанг.

В тот день тот мистер не искал сюрпризов,
Но вот он миновал Картье-бутик,
И наша Конь с улыбкой Моны Лизы
Вдруг оказалась на его пути.

Прикинула она:
«Быть может статься, я
С тем мистером
вступлю
в коммуникацию»?

( Продолжение )

Зандер выложила, наконец, свои войлочные валяния. Это же, прям, ура какое-то!

Однажды в своей жизни,
которая, в целом, немножко нелепая,
я, наверное, все-таки, сделала что-то хорошее.
Потому что однажды — раз!
— и на меня с Луны свалился мальчишка,
настолько невероятный,
что иногда мне просто не верится, что я его мама.

— У меня есть одна мама и ноль сосисок, — задумчиво сказал он за ужином,
серьезно глядя в пустую уже тарелку.
И я от смеха немедленно подавилась чаем.
А, если подумать, это же можно сойти с ума от счастья,
что у него есть одна мама и ноль сосисок.
И я, конечно, очень хочу быть самой-самой красивой
и самой лучшей
для этого задумчивого мужчины.
Хотя ведь однажды, ну точно же,
пре-не-пре-менно
придет пить чай какая-нибудь сосиска,
которая тоже захочет ему быть самой красивой и самой лучшей.

Видите ли.

Ну что ж. Придется угостить ее пирогом.

Ирина Семеновна — классная дама,
причесана ровно и держится прямо.
Сидит комиссия на уроке — все строго.
Зачем сидит?
А спросите бога.

Ирина Семеновна:
— Дети, ответьте!
(И взглядом сверлит отличника Петю).
Какая в мире самая маленькая клетка?

— Вирус! — ответили дети метко.

В комиссию брошен не взгляд — торпеда!
Ирина Семеновна чует победу.

— А какая в мире клетка большая самая?
(И Петя взглядом пронзается заново).

… но Петя молчит…
…И молчат другие…
Ирины Семеновны
нервы
тугие
не выдержат,
лопнут,
в глазах — томление,
в комиссии — странное шевеление.

Ирина Семеновна:
— Дети, не зря ли,
мы с вами все это вчера повторяли?!
Яйцо… Животного на «С»… Ну! Ответьте!

— Слона! — ответили хором дети.


* Из о-о-о-очень старенького. Вспомнилось на почве начала учебного года. Мне это начало учебного года прямо очень сдалось. Больше, чем обычно, завидую родителям, которые отвели своих снусмумриков в первый класс.

Ты — бескрайний пляж, песчаный остров,
но меня волнует — я не скрою,
что разрушить можно очень просто,
твой дворец, что на песке построен.

Ну а я — ворчанье спозаранку,
вперемешку с хохотом и ленью,
а живу в цветной железной банке,
где лежит песочное печенье.

Вдруг чего — ты появляйся сразу,
здесь, конечно, не дворец, но мило,
и по банке постучи три раза,
чтобы я узнала и открыла.

* Все обижается, что не пишу ему стихов. Как будто я еще кому-то пишу.

Я опять очень хочу домой пианино. Я уже хотела в прошлом году, но так и не смогла сдвинуть с мертвой точки свою лень, чтобы организовать какой-нибудь «отдадим за самовывоз» инструмент. Вдруг теперь получится? Вдруг кто-то решил расстаться с фортепиано? Не раз уж слышала про «не знали куда девать, распилили (здесь я обычно становлюсь бледно-зелененького такого приятного цвета), выволокли по кускам на помойку (тут я обычно уже сползаю по стеночке), жалко, что ты так поздно сказала, а то бы мы тебе… (здесь я уже обычно не слышу, потому что валяюсь в обмороке)». Вы сразу мне свистите: вполне возможно, что я приеду и заберу. Конечно, в рабочем состоянии хотелось бы: все-таки мне в нем не матрасы хранить (знаю и такую историю).

И что-то вдруг вспомнилось сразу этакое амбивалентное, смешное, из литинститутской молодости периода увлечения Булгаковым:

***
На паркете следы,
старый Беккер, залитый Мартини,
Как ударили руки по злым
сигаретным ожогам,
Застонал, содрогнулся
и пепла серебрянный иней
Облетел на пюпитр
с сигареты нетрезвого бога.

И рояль вспоминал старый дом,
аккуратные пальцы,
Благородные фуги,
инвенций литую осанку,
Как на крышке, порой,
отдыхали вязанья и пяльцы,
А теперь каблуки
отбивают фокстроты и танго.

А теперь по ночам
здесь гуляет развратная Зойка,
Здесь теперь галифе,
голых ног и шелков изобилье,
Он поет и для них,
только гулко и как-то небойко.
Он поет и для них,
задыхаясь невытертой пылью.



P. S. Однако, мне есть, с чем себя поздравить: я наконец-то написала нормальный такой позд отпрыска творческой семьи. И наконец-то мне удалось ввернуть про амбивалентность, а то уже неприлично: стучишь по клавиатуре, стучишь без остановки, а на слове «амбивалентность» спотыкаешься, и сразу чувствуешь себя как… Ну вот знаете, иногда в кино бывают такие героини, которые, например, писательницы, и, в целом, должны как бы очень хорошо понимать, с какой стороны подходить к компьютеру. Но вот садится такая писательница за стол, бодро открывает лап-топ, и начинает набирать «текст». И делает она это очень усердно, и на лице у нее в этот момент написано: «Не понимаю, какому шутнику пришло в голову поменять местами все буквы?!». Ну вот примерно так я себя и чувствовала, потому что никогда такого слова не писала.

P.P.S. Надо было все-таки написать там, выше, что матрасы — ссаные. Ну так: лисернуть амбивалентность.