Слабонервных прошу не читать. Нет, я серьезно. Если вы слабонервный — не читайте.

Ну, я предупредила.

Я давно уже храню вещи в больших коробках из Икеи. Эти коробки распиханы у меня по всем углам, выстроены вдоль стен, ими забиты все диваны и подкровати. У меня дома прилично места, но очень мало шкафов. Шкафы же всей глубиной своей фанерной сущности провоцируют во мне упаднические настроения. Примерно такие же, как сиреневые лосины: я индифферентна к ним, пока их носят другие, но как представлю, что они на мне — сразу желаю топиться. Если уж мне нож к горлу приставят — Надевай! — я готова надеть их на голову. Но на жопу не натяну никогда. А шкаф даже на голову не наденешь. В общем, я не держу шкафов. Единственное средство хранения, которое имеет право на сожительство со мной — это комод. Но, как вы понимаете, нельзя все жизненно-необходимые вещи семьи из трех человек засунуть в комод. Нельзя и в два комода. У меня четыре комода — куда больше-то?  Но и в четыре тоже ничего не помещается. В итоге — бесконечное количество коробок везде.

Последние пять лет я иду к мысли, что в доме не помешает кладовка. На прошлой неделе я к этой мысли окончательно пришла. Нашлось и место: неиспользуемый угол на кухне годился как раз для этого. Нужно было только выстроить противоположный угол из двух гипсокартонных стен. Дверью в кладовку становилась бывшая дверь на кухню, которая все равно была задвинута диваном, потому что попасть на кухню прекрасно можно еще и из большой комнаты (см. План).



А тут и гонорар пришел, а в квартире у сестры прекрасная группа рабочих как раз закончила красить стены. «Все по карме», — подумала я, и пригласила милейшую Марину составить смету.

Я была готова написать фельетон о том, как строительство кладовки закончилось тем, что я узнала стоимость работ. Но нет! Чудеса случаются, и сумма оказалась тютелька в тютельку равна моему гонорару. «Все по карме», — снова подумала я, и договорилась о начале ремонта.

Работали двое: милейшая Марина и ее сын. И сработали они мне кладовую за неполный рабочий день. На следующий день зашпатлюют, прогрунтуют под обои, и все! Останется только поклейка обоев собственными силами — а, видит бог: клеить обои я люблю куда больше, чем потом в них жить. «Если ремонт — это такая фигня, — подумала я, — то можно, пожалуй, и в налоговую сходить, получить, наконец ИНН. Там, небось, приветливые тети предлагают кофе в процессе ожидания». И почти уже пошла писать про это фельетон.

Но на следующий день милейшая Марина пришла с совершенно другим мужчиной. Это был невысокого роста, светловолосый тихий дяденька, лет тридцати восьми.

( Продолжение )

Напротив нее кое-как устроился пьяный мальчишка, еще школьник, с бутылкой пива. Он возлежал на коричневом сидении вагона метро в позе пирующего римлянина, глаза его были прикрыты, а мутная голова болталась в такт движению поезда, как у собачек Head Knockers — тех, которые трясут пласмассовыми головами на передней панели некоторых личных авто. Женщина в дорогом пальто и дешевом макияже стояла на другом конце вагона, прижавшись спиной к полустертой надписи «Не прислоняться», и строчила СМС-ки, делая это с тем самым загадочным выражением лица, по которому всегда можно определить женщину, которая пишет или читает сообщение от мужчины. Больше никого не было. Для московского метро половины первого ночи это, вообще-то, вполне естественно.

Худенькая девушка с короткими рыжими волосами, в темно-синей вельветовой куртке, почти засыпала, клевала носом. Идущий поезд дернуло, и пивная бутылка, которую мальчишка кое-как приткнул на пол, упала и покатилась, оставляя за собой мокрый след выливающегося пива. Прикатилась она прямо в ноги женщине с СМС-ками. Та посмотрела вниз и брезгливо оттолкнула бутылку сапогом, а поезд в этот момент дернуло снова, он резко остановился, и бутылка со страшным грохотом вылетела в открывающиеся двери вагона прямо на платформу станции «Улица 1905 года». Рыжая вздрогнула, проснулась — и вовремя: большая желто-зеленая тыква, которая лежала у нее на коленях, чуть было не скатилась на пол — сонные пальцы рыжей плохо держали ее. Была середина октября: период нападения антоновки на подмосковных дачников. В тот год ее нападало с яблонь столько, что среднестатистический владелец шести соток, хорошо, если умеющий испечь шарлотку, недоумевал, куда девать ему столько кисло-зеленого богатства. А пока он недоумевал, богатство гнило несобранным в пожухшей траве. Водились и тыквы.

( Продолжение )

1.
В Черногории водители открывают окна машин, оставляя их на парковке около супермаркета. Ездят с закрытыми окнами, от жары спасаясь кондиционером, а перед уходом все открывают. Оставить автомобиль закупоренным при такой жаре означает вернуться из супермаркета в духовку, хорошенько прогретую и пригодную для выпекания кексов. Открытая машина — залог того, что ветерок продует ее. Поэтому все машины стоят нараспашку.

В Черногории нет такого правила, что нельзя заходить в супермаркет с большими сумками. Можешь хоть бельевую корзину за собой таскать. Только это неудобно, поэтому ячейки для хранения вещей все-таки есть. Прямо на входе стоит открытый, вообще без дверц, стеллаж во всю стену, а в стеллаже стоят сумки, пакеты, портфели, рюкзаки.

2.
В Праге в Летенских садах стоят скамейки. Обычные ничем не примечательные парковые скамейки, с основой чугунного литья, на которую крепятся толстые деревянные сидения и спинки. Силач Тадеаш непременно крякнул бы, реши он хотя бы приподнять одну такую. Но, на случай, если Тадеашу уж очень захочется сделать подарок любимой бабушке, все скамейки в Летенском саду еще и прикручены к асфальту большими болтами. И даже если представить, что силач Тадеаш выкорчует такую скамейку с корнем, а потом, довольный, приволочет ее к домику бабули, последняя не будет рада.

— Тадеаш, мой внучек! — укоризненно покачает она головой, стряхивая муку с передника. — Мне кажется, что ты решил опозорить меня на старости лет. Зачем ты украл скамейку?! Что, по-твоему, я скажу тете Эме, когда она придет ко мне пить пиво и увидит, что в моем дворе стоит скамейка, украденная из Летенского сада? Неси ее туда, откуда принес, а то я как раз читаю сейчас книгу великого писателя Франца Кафки «Процесс».

Не то чтобы бабушка Тадеаша была такой проницательной. Просто на ножке каждой скамейки каждого Летенского сада отлито в чугуне «Украдено в Летенских садах».

3.
Неделю назад я получила письмо по электронной почте, отправленное через службу сообщений сайта, где публикуются мои тексты: «Вера, привет! А ты та самая Вера?» — и мой домашний адрес. «Ага, та самая, а ты кто?» — ответила я сдуру, а через пару дней, не получив ответа, я напряглась. Имя человека было мне незнакомо, фотография в профиле на том сайте мне ничего не говорила, фамилии не было. «Друзья не знают моего точного адреса, — рассуждала я, — они просто знают, как добраться, а точного адреса не знают. И почему этот человек не представился сразу? И почему фотка в профиле с надписью „Одноклассники“? Явно пошли и спиздили чью-то чужую. И почему все остальные фотки в профиле закачаны туда два дня назад? Кто это? И зачем ему все это нужно?»

Еще пару дней я просто напрягалась, а потом меня накрыла жесткая паника. Человек не отвечал мне. Ничего в Интернете я найти про него не смогла. Профиль был явно поддельный. И я поняла, что промедление может стоить мне серьезных неприятностей. Но что я могла сделать? Я выяснила IP-адрес, с которого писали сообщение. Я перековыряла весь Интернет, в поисках хотя бы какой-то зацепки за никнейм того, кто мне писал. Все впустую.

В тот день, когда я четко осознала, что надо мной и моей семьей нависла серьезная опасность, я — короткими перебежками — опасаясь снайперов и летящих сюрикенов, сходила в магазин за молоком, сделав крюк и проверив, не нацарапано ли на моей машине гвоздем «Мне нужен труп, я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас». Потом я неожиданно представила самое страшное и рванула в детский сад — проверить, все ли на месте. По дороге домой я соображала, кого нужно срочно поднять на уши, чтобы найти человека, который мне писал, и какая служба эффективнее в такой ситуации: ОМОН или МЧС.

Дома в  почте у меня уже лежало письмо: «Вера, привет! Это я — твоя бывшая соседка по лестничной клетке. У меня там в профиле просто фотография очень старая».

4.
Будучи в Черногории мы таскались по супермаркетам с огромными пляжными сумками (если не было возможности оставить их в машине), а потом наши задницы шипели, как бекон на раскаленной сковороде, соприкасаясь с сидением автомобиля, который мы так и не решились ни разу оставить открытым.

Напиши у нас на скамейках «Украдено в Нескучном саду» — их все вынесли бы за одну ночь, а потом гордо тыкали в эту надпись пальцем: «Смотрите чуваки! Это я в Нескучном саду спёр».

Получив письмо «Вера, привет, а ты та самая Вера?» лично я готова на всякий случай эмигрировать на Луну, сменив имя, фамилию и форму носа.

Что это? Особенности национального самосознания? Или мои личные фантазии и склонность к истерии?

Для портала Eва.Ру.

Внутренний мир каждого из нас — плотнонаселенное общежитие. Внутренний Цензор, Внутренний Ребенок, Внутренняя Жена, Внутренняя Жаба, Внутренний Анализатор, кто там еще бывает внутренний? Даже Внутренний Голос — это совершенно отдельный проживающий: прессекретарь всех вышеперечисленных и неупомянутых. Слушает их и сообщает наружу официальную версию.

Мой Внутренний Кондоминиум заселен очень густо. Есть жильцы тихие, которые приходят и уходят, их можно заметить только если смотреть специально на лестничную клетку в дверной глазок. Другие — поактивнее, обязательно заведут разговор, случись встретить их в лифте. Внутренний Анализатор, например, очень беспокойный жилец: устраивает пляски по ночам. Только ляжешь спать, он врубает колонки на полную громкость, а иногда и дрель включит. Ему, правда, Внутренняя Училка тогда сразу начинает стучать по батарее, мол, совсем спятил? Разве можно в такое время дебоширить?! Иди спать, бестолочь! А сама утром просыпается часов в 8, и давай гундеть: «На кофе нет времени! А ну бегом на работу! Чего расселась?». Внутренний Похуй — хороший, спокойный зайчик, очень люблю его, жаль только, что появляется редко. Но метко.

И есть у меня еще один внутренний жилец — без него никуда. Мой Внутренний Рыбак, он же Внутренний барон Мюнхаузен, Внутренний Врун, в общем. Только я соберусь рассказать чего-то — а в дверь уже длинный нос просовывается: «Здрасьте, чаевничаете, смотрю? Да еще и с конфетками?! Передайте-ка, пожалуйста, и мне чашечку». Усядется — и давай гнать. И за волосы он себя из болота вытаскивал, и рыбу во-о-о-от такенную он поймал, а когда он ездил на дачу, то он видел там, как кроты повылезали из своих нор и митинговали с транспарантами против того, что собака Гортензия к ним в норы сует свой нос, а на транспарантах было написано «Сегодня она сует нос в наши дома — завтра подомнет под себя свободную прессу». Да так громко он все это вещает у меня в голове, что я только успеваю его вранье фильтровать, да перекрикивать. А самое ужасное, что я не всегда успеваю. Взрослые, они с пониманием ко мне относятся. Их уже не удивишь тем, что Легиного папу якобы в квартире найти невозможно — потому что он неподалеку от люстры тихонечко парит в позе лотоса, и заметить его можно только когда сверху послышится: «Верка, подай мне тапок, а то он упал, и у меня правая нога мерзнет». Но ведь ребенок, он же невинная жертва. Невинная жертва гнусного моего вранья!

А вру я ему нагло и беззастенчиво. Внутренняя Училка Начальных Классов сидит на валидоле и пишет одну за одной жалобы на наше с Мюнхаузеном поведение во Внутренний Департамент Контроля за Оборотом Вранья. Но, может, письма ее не доходят? Потому что управы на нас не нашлось и по сей день.

( Продолжение )

Для портала Eва.Ру.

Истинная женщина должна быть изящной. Ее движения должны быть мягкими, но точными: ей ничего не стоит на шпильках перебежать через большую лужу по тоненькой дощечке, молочная пенка от каппучино никогда не окажется у нее на носу, а если и окажется, то истинная женщина тут же изысканно промокнет нос салфеткой и так улыбнется краешками идеально накрашенных губ, что у мужчины на другом конце стола сразу же защекочет в животе и возникнет непреодолимое желание жениться.

Но есть и другая женщина. Та, что непременно навернется в лужу, даже если это будет единственная лужа на всю пустыню, невероятным образом образовавшаяся в условиях многовекового пекла. Даже если это будет лужа-мираж — эта, другая, растянется в нее и наглотается песка. Эта, другая, сделает миниатюрный глоток каппучино, а в следующую секунду фыркнет от смеха так, что вновь пришедшие посетители кафе развернутся и уйдут, решив, что здесь только что пеной тушили пожар. Если же ей повезет, — этой, другой женщине, — и молочная пенка окажется лишь у нее на носу, то она даже не заметит этого. Мужчина напротив станет смущен: как сообщить ей тактично, что у нее весь нос в пене?! Он испуганно улыбнется, посмотрит ей прямо в глаза и потрогает несколько раз свой кончик носа указательным пальцем.

— Ага! Би-би! — радостно поддержит его та, другая женщина, и невозмутимо продолжит рассказывать что-то очень важное, да так тихо и нежно, что немолодая раздражительная В Молодости Эстрадная Артистка попросит официанта пересадить ее «подальше от тех двоих» и поближе к кофейной машине в надежде, что звук перемалываемого кофе заглушит для нее звук голоса той, другой.

Клеймо в виде лилии на плече не так страшно для женщины, как ярлык «неуклюжая». Лилия — это намек на неординарность принимаемых решений и экстравагантный жизненный опыт. Хуже ярлыка «неуклюжая» только ярлычок с порядковым номером на большом пальце ноги, хотя его все-таки можно скрыть правильным подбором туфель, в отличие от неуклюжести, которая в ее многообразии форм полностью маскируется только общим параличом.

( Продолжение )

Предыдущая история: «Грабеж или потоп?»

____________________

Прекрасная собака Гортензия никогда не бывала на охоте. Никогда она не видела живой лисицы, не знала, что такое «выгон зверя под выстрел». А вот папаня ейный был настоящим норным охотником. Папаня хаживал на енота и забирался прямо к нему в нору, а однажды, когда хитрый енот завалил нору со всех сторон, папаню даже выкапывали из земли саперной лопаткой. Эту историю Прекрасная собака Гортензия знала наизусть, но когда Полчасик в очередной раз рассказывал ее, Гортензия слушала затаив дыхание. Папу своего, равно как и маму, Прекрасная собака Гортензия не помнила, но дух настоящего норного охотника хранила свято.

Она хранила его, когда зарывалась в махровый халат или сооружала нору из одеяла. Часами сидя под кроватью или тщетно пытаясь пропихнуть попу под комод, она только о том и думала — как бы еще чуть-чуть укрепить свой норный дух. Иногда во время его хранения и укрепления Прекрасная Гортензия случайно засыпала, и если кто-нибудь плюхался со всего разхмаху на диван, он тут же подскакивал будто ошпаренный, потому что покрывала и подушки начинали вдруг шевелиться, из-под них раздавалось недовольное ворчание, и казалось, что сам Дух Диванной Кучи сейчас проснулся и собирается явить себя свету.

***
В одно теплое летнее утро семья внезапно снялась с насиженного дивана и поехала на дачу. Стоит ли говорить о том, что норный охотник Гортензия поехал вместе со всеми и честно трясся два часа на заднем сидении автомобиля между деревянной решеткой для умывальника, плассмассовым тазом и Сынвовкиным автокреслом.

Сразу по приезде Прекрасная Гортензия произвела обход территории, который показал, что до нее на дачу уже успели приехать кроты и две большие белые утки. Утки чинно плавали в небольшом прудике здесь же, на участке, а кротов не было видно, зато по всему саду располагались выходы из кротовьих нор. Не в правилах истинного охотника заводить дружбу с утками и кротами, но рассчитывать на светское общество не приходилось, и Гортензия постановила, что можно позволить себе что-то вроде ничем не обязывающего знакомства.

( Продолжение )

У меня было много планов на отдых этим летом. Но, видимо, я очень сильно насмешила бога, и оказалось, что дача — это лучшее, что я могу поиметь прямо сейчас.

— Ну и ладно, — подумала я, — дача, значит, дача.
— Отлично, — подумал дедушка Саша, потирая руки, — вот Вера и пойдет на собрание садово-огородного товарищества, а мы с мужиками лучше будем варить забор.
— О-о-о! Утки! Кроты! Помойка! — подумала прекрасная Собака Гортензия и заулыбалась.
— О Господи, — подумала бабушка Ира, которая запрещает называть себя бабушкой, и решила остаться в Москве.

А Лега, этот пятилетний сын урбана, ничего не подумал, потому что с одной стороны, про дачу он ничего не помнил, так как был там в последний раз, когда ему было три года, а с другой, скажи я ему «Олежка, выходные мы проведем в налоговой инспекции», он бы обрадовался, потому что любое неизвестное всегда лучше, чем идти в детский сад.

В пятницу рано утром мы припарковали нашу машину между туей и песочной кучей и начали обживаться. Сын урбана быстро обжился в луже на дорожке, даже не дойдя до дома: для этого ему понадобилось всего-то запнуться за резиновый шланг от насоса. Прекрасная собака Гортензия обживалась, до половины засунув свой нос в кротовью нору около смородинового куста. Так как лучшие места для обживания оказались заняты, я обживалась по остаточному принципу, где придется.

Вообще я не очень хорошо умею обживаться в русских селениях. Я умею обживаться в городских квартирах, реализуя любимый всеми лентяями принцип шаговой доступности. Это когда ты все устраиваешь таким образом, чтобы как можно меньше ходить туда-сюда. В этом отношении я давно уже превратилась в домашнего тирана. Я в прыжке перегрызаю сонную артерию, если оказывается, что пульт от телевизора лежит не рядом с креслом, а рядом с телевизором; холодильник обязан стоять в пределах вытянутой руки от плиты и обеденного стола; выключатель света в спальне должен находиться рядом с кроватью, предпочтительно с моей стороны, а не около, блин, двери. Каждое лишнее вставание или перемещение по квартире я воспринимаю как организационное неудобство и нарушение моего права на экономию личных ресурсов.

На даче у моих родителей холодильник находится в одном углу дома, электрическая плитка — в противоположном углу и вверх по лестнице, место для мытья посуды — по диагонали через весь двор, осторожно-лужа, не запнуться о шланг, здравствуй-песочная куча. В итоге принцип шаговой доступности удалось реализовать только Леге — на предмет попИсать. Я же стремительно наматывала круги вокруг дома, чертыхаясь и матерясь. Нет, ну а что ты можешь сказать, если ты собрала на плассмассовый поднос всю посуду после обеда, протащила его через весь дом, вниз с крыльца, до песочной кучи, а потом оказалось, что ты забыла в доме губку и ковшик для набирания воды. И вот ты снова проходишь Путь. И потом Путь обратно. А потом ты осознаешь, что бочка с водой стоит на заднем дворе, и проделываешь Путь туда и набираешь там кастрюлю воды. А по дороге к песочной куче ты вспоминаешь, что кухонные полотенца находятся в шкафу на втором этаже, и лезешь на второй этаж, оставив кастрюлю воды внизу у лестницы, рядом с дыркой в подвал. И оттуда, со второго этажа ты слышишь, как сын урбана орет страшным голосом из своей лужи:

— Мама! А-а-а-а-ааааа! Мама! Маааа-аааа-мааа-ааа!

Я в ужасе — потому что сын не только урбана, но ведь и мой! — кубарем скатываюсь по лестнице, по дороге благодарю бога, за то что кастрюля с водой полетела в подвал без меня, с выпученными глазами выскакиваю на улицу и тоже ору страшным голосом (а что? раз все орут, то я тоже хочу):

— Что случилось?!
— Рядом со мной послышалось жужжание! — сообщает мне урбанистическое дитя.
— Ну, так это комар, наверное, — возмущаюсь я, — а чего ты кричишь-то так, пугаешь меня?!
— Это я не тебя, это я комара пугаю, — отвечает дитя, кривенько улыбаясь и ковыряя в носу грязным пальцем.

«Круто, — думаю я, — мною уже пугают комаров». И иду в подвал, смотреть, не ушиблась ли кастрюля. А потом снова за водой, за полотенцами на второй этаж, потом к песочной куче, по дороге обдумывая, нужно ли сообщать дедушке Саше, что пять литров воды немножко пролились прямо на сварочный аппарат.

Мы приехали на дачу на три дня — с пятницы по воскресенье. И все это время я с упорством маньяка пытаюсь обживаться. Если изобразить графически карту моих высокоскоростных перемещений по участку — в горизонтальной и вертикальной плоскостях, получается страшный клубок маршрутов, похожий на Звезду Смерти, его можно потом демонстрировать на курсах логистики в качестве плохого примера. Иногда мой стремительный бег на секунду прерывается, и я — изменив курс, но не скорость! — несусь на Легин крик о помощи: рядом с ним снова послышалось жужжание или рядом с Гортензией послышалось жужжание — это тоже обязательный повод жутким голосом выкрикивать слово «мама».

Какой восторг: завтракать рано утром на улице, сидя за столом под большим пляжным зонтиком, щурясь и подставляя нос теплому солнышку. Кофеек дымится, бутербродик намазан паштетом, прекрасная собака Гортензия рядышком, чавкая, доедает свой творожок. Все еще спят, ты сидишь в полном одиночестве, вокруг тишина и пение птиц, ты млеешь, понимая, что дача — это оазис счастья на земле. В какой-то момент ты совершенно растворяешься в своем удовольствии, и вот — ты уже то ли дремлешь, то ли медитируешь. Но внезапно какое-то грохочущее зверство прерывает звенящий полет твоей души. Так бывает, когда в шесть утра в субботу приезжает в московский двор одинокая машина-помойка и, наполняя вселенную волнительными звуками приближающегося апокалипсиса, начинает пожирать мусорные контейнеры. Но здесь и сейчас, в солнечной медитации под зонтиком, откуда взяться этому чудовищу? Ты медленно приходишь в себя и понимаешь, что только что, прямо тебе в ухо, раздался страшный шепот, эхом отдающийся по всему поселку:

— Мама! Рядом с тобой послышалось жужжание!

Предыдущая история: «Знакомство с Прекрасной собакой Гортензией»

____________________

Дззз-з-з! Дззз-з-з! Дззз-з-зи-инь! Дзи-и-инь! Дзи-и-и-и-и-и-инь!

Дверной звонок просто разрывался.

— Кто это?! — удивилась Мама, потому что был уже поздний вечер, и в гости никого не ждали.
— Полчасик! Полчасик! Это Пол! Ча! Сик! — Гортензия понеслась в прихожую, по дороге налетела на Маму, Мама споткнулась о нее и чуть не упала.
— Тьфу ты! Таракан сумасшедший! — рассердилась Мама.

Дззз-з-з! Дззз-з-з! Дззз-з-зи-инь! Дзи-и-инь! Дзи-и-и-и-и-и-инь!

С наружной стороны кто-то озверело дергал за дверную ручку и не менее озверело трезвонил.

— Ну иду я, иду, — бурчала мама, — кто там?! Ну что такое? Грабят кого-то?! — и она посмотрела в глазок.

Прекрасная собака Гортензия страшно надулась. В три захода. Сначала она надулась на «тьфу ты». Потом на «сумасшедшего таракана». И потом она еще надулась, когда увидела, что Мама смотрит в дверной глазок. Сказать по правде, уже первых двух Маминых выступлений было достаточно для того, чтобы надуться самым капитальным образом. Но посмотрев в глазок мама довела и так непростую ситуацию до того, что Прекрасная собака надулась навсегда. Гортензия тяжело вздохнула, медленно прикрыла глаза и начала разворачиваться, чтобы уйти на свое место и никогда больше не покидать его. Правда, разворачивалась она не вся сразу, а по половинам. Сначала маленькими шажками развернулась ее Передняя Половина — та, которая с головой и передними лапами. И, когда нос Гортензии оказался в щекотливой близости с основанием ее хвоста, она... Мы хотели написать «сложилась пополам». Но Гортензия совсем даже не сложилась пополам, а стала похожа на толстый бублик. В плане. В том плане, что, бублик получался, если на Прекрасную Гортензию посмотреть точно сверху. Говоря языком науки геометрии, в плане Гортензия представляла из себя геометрическую фигуру «бублик» (хотя сама она была уверена, что представляет из себя куда более решительную фигуру. Но это только потому, что она не видела себя в плане). Геометрическая фигура «бублик» постояла немного, как бы давая Маме время для осознания всей глубины совершенной ею провинности. Передняя Половина Прекрасной собаки даже скосила на Маму свой блестящий глаз, демонстрируя, что она готова принять своевременные извинения. Но Мама была занята открыванием двери, и бублика категорически не замечала. Тогда Задняя Половина собаки Гортензии — та, где задние лапы и хвост — мелкими шажками развернулась тоже, бублик раскрылся и теперь Гортензия в плане представляла из себя, скорее всего, круассан. Закончив свои геометрические представления она проследовала на свое место, в тупике коридора.

Дззз-з-з! Дззз-з-з! Дззз-з-зи-инь! Дзи-и-инь! Дзи-и-и-и-и-и-инь!

Конечно, это был Полчасик.

( Продолжение )

Когда-то давно у меня была машина. Это была моя первая машина. Это была Пятерка Жигули, небесного цвета, цвета ультрамарин. Это была совершенно новая машина, купленная в салоне, поэтому можно с уверенностью сказать, что я у нее тоже была первая. А когда двое друг у друга первые, то получается, в лучшем случае, смех, в худшем — травмы и раны, остающиеся на всю жизнь. У нас с ней были и смех, и травмы и первый поцелуй.

Наш первый поцелуй. Говорят, что запоминается только то, чего ты добивался долго и трудно, но поцелуй наш я помню так хорошо, как будто он произошел вчера, а ведь я добилась его всего-то на третий день управления ею. Хотя сейчас уже сложно сказать, кто и кем управлял в тот день. Скорее всего нами обеими управляли тогда небесные ангелы. Потому что сейчас, я, многоопытная водитель, не могу даже представить, как это возможно: не умереть, когда ты на полной скорости выезжаешь с узенькой второстепенной дорожки на оживленную трассу, даже не задумываясь о том, что нужно кого-то пропустить. Это сейчас я джентельмен и всех пропускаю. А тогда я была молод и горяч и вопросы этикета меня волновали постольку-поскольку. Но хорошие девочки, они ведь любят плохих парней — и мы с ней прямо тогда и поцеловались. Прям там, на выезде с узенькой дорожки на оживленную трассу. Слава богу, что мы поцеловались с металлическим ограждением, а не с мчащимся на полной скорости Лэнд Ровером, адское бибиканье которого и сообщило нам, мол, неплохо бы предпринять что-нибудь для того, чтобы он мог спокойно проехать. Я предприняла резкое выворачивание руля вправо, мы крепко поцеловались с ограждением, и еще передним колесом втрескались в высоченный бордюр. А Лэнд Ровер спокойно проехал, пробибикавшись и обделавшись легким испугом.

( Продолжение )

На самом деле, когда некоторое время назад я плакалась, что у меня в доме нет домашнего очага, то я лукавила. Да что уж там. Я откровенно врала. Нет, само собой, утрату телевизора на кухне я долго еще не могла пережить, поэтому очаг нашелся не сразу. Но нашелся, и, все там же, на кухне — где ж ему быть? Очаг простоял у меня на кухне почти четыре года, а я только сейчас узнала его.

Раньше я совершенно не обращала внимания на то, что каждый мужик, попадающий ко мне домой — будь это пятилетний соратник моего сына по детскому саду, или усатый улыбающийся сантехник, или муж Борисовой, или другой какой неприкаянный мужик, случайно забредший на мою кухню — сразу, практически с порога, идет к месту расположения очага, как будто там у меня намазано медом или котлетой-по-киевски, и втыкает там минут двадцать. Даже комар, залетая в окно, летит прямиком туда — к этому теплому и светящемуся, и я сразу делаю вывод о том, что этот комар — мужик. И не боюсь его, потому что он не укусит. Женщинам же, чаще всего, мой очаг неинтересен совсем.

У кого как, а мой очаг — большой, шестидесятилитровый. Он наполнен теплой водой. В нем живут две красноухие черепахи. Очаг стоит на кухне и всегда светится приятным теплым светом. Вечером я выключаю свет, имитируя черепахам наступление ночи. Я в моем очаге вообще много чего имитирую: солнечный день и чистый пресноводный водоем, прохладную ночь и стрекотание цикад. Наличием островка суши, греющей лампы, ультрофиолетовой лампы, фильтра и нагревателя для воды можно имитировать все, что угодно. Иногда, когда греющая лампа перегорает, я имитирую черепахам экстренное отключение электроэнергии. В момент полной смены воды — засушливое лето в джунглях Южной Америки. Лега с завидной регулярностью имитирует нападение космических пришельцев. Иногда черепахи могут слышать, как я обещаю собаке Гортензии, что «еще раз — и я тебя отправлю жить к черепахам!» — это я так имитирую для них нестабильную ситуацию с жильем в Москве.

Это очаг жизни на моей кухне. Мой настоящий домашний очаг. Красноухие черепахи живут в неволе лет тридцать, так что к моим пятидесяти мне еще будет с кем поговорить. Сейчас им по пять лет. Девочка и мальчик. Девочка размером с десертную тарелку, а мальчик поменьше — с чайное блюдечко. Мне очень сложно ответить, как их зовут. Сказать по правде, я ни разу в жизни не обращалась к ним иначе, как: «Привет, коровы». Что совершенно не означает, что я не люблю их, или, там, хочу унизить.

— Привет, коровы! — говорю я, подходя к очагу с горстью сырой курицы.
— Привет, жрачка! — булькают мне в ответ обитатели очага и бьют по воде лапами.

Я не обижаюсь на них. Я знаю: это не потому, что они не любят меня или хотят унизить.

Но даже самый маленький рассказ очень трудно написать, если у героев нет имен. Поэтому черепахам из очага придется выдать сценические псевдонимы. Согласно характерам. Скажем, Хавронья и... Черт возьми, если сейчас этого гнусного типа назвать тем именем, которого он заслуживает, то меня точно забанят на небесах за слишком частое употребление словосочетаения Злобный Хуй. Поэтому назовем его нейтрально: Сережа.

( Продолжение )

...я недавно отличилась и многоуважаемому изданию Mobile-Review.com наговорила много глупостей.

Я боялась и не ходила читать их, пока не сходила Борисова. Борисова сходила и сказала, что я не опозорилась, и что мои глупости достаточно глупые, хотя бывало и поглупее. Я тогда тоже пошла и прочитала. Ну в общем, да. Бывало и поглупее.

Интересно, что я совсем не боялась наговорить глупостей многоуважаемому журналу, а вот читать их потом мне было страшно. И самое ужасное: несмотря на то, что сестра таланта давно уже отреклась от меня, мне все еще есть, что сказать. Хотя какое мне дело, до чьей-то там чужой сестры, когда у меня есть своя. Тем более, что...

...я недавно отличилась и многоуважаемому изданию Mobile-Review.com наговорила много глупостей.

Я боялась и не ходила читать их, пока не сходила Борисова. Борисова сходила и сказала, что я не опозорилась, и что мои глупости достаточно глупые, хотя бывало и поглупее. Я тогда тоже пошла и прочитала. Ну в общем, да. Бывало и поглупее.

Интересно, что я совсем не боялась наговорить глупостей многоуважаемому журналу, а вот читать их потом мне было страшно. И самое ужасное: несмотря на то, что сестра таланта давно уже отреклась от меня, мне все еще есть, что сказать. Хотя какое мне дело, до чьей-то там чужой сестры, когда у меня есть своя. Тем более, что...

Я думаю, что для каждого из нас в космической канцелярии предусмотрен специальный менеджер. Как в страховой компании. Ты можешь даже не знать, как его зовут, но он есть, а ты у него числишься в списке под номером 2376. Космический менеджер — это тот, кто в рабочем порядке регулярно проверяет, как там у тебя дела, и отвечает за то, чтобы в день, когда твоему бутерброду полагается упасть, ты не забыл намазать его маслом. Мне бы хотелось думать, что мой космический менеджер — это приятный молодой человек, или толстая, лоснящаяся от космических орехов, белка с накрашенными глазами. Но нет. Все говорит о том, что мне, не знаю уж за какие мои заслуги перед космосом, достался человек известный, а именно: Иван Андреевич Крылов, баснописец. Потому что никто другой не будет так остервенело выводить для меня мораль из всякого случайно брошенного мною слова, всякого поворота головы, любого действия или намерения.

Что сделала бы нормальная белка, получив, к примеру, космический сигнал с планеты Земля о том, что Дорофеева купила летнее платье? Ну конечно! Ничего. Спокойно продолжила бы красить глаза. Позвольте поинтересоваться, что же делает наш баснописец? А баснописец, как ненормальный, несется в департамент погодных условий, расталкивает там всех своим пузом, давит авторитетом и требует, чтобы назавтра случился снег.

— Мне требуема сейчас же наглядная недвусмысленная мораль! — грохочет он, — мне дела нет до того, какой сейчас месяц! Бюрократы! Мне что, звонить Чайковскому?! В отдел времен года? Хорошо, я и позвоню!»

И звонит сразу:

— Петр Ильич, голубчик, посодействуйте, мне никак снега не удается выпросить у этих злодеев! ... Понимаю, июнь... Понимаю, милейший! Но ведь мораль! Мораль! Уж вы поговорите с ними, им же самим проще назавтра дать снегу, чем ваши молодцы будут месяцы года переставлять местами... Это же изменение конституции, как-никак... Спасибо, дорогой мой! Я знал, что на вас можно положиться!»

И вот, все забегали, засуетились — еще бы, сам Крылов позвонил самому Чайковскому! — и в июне на неделю зарядил снег, потому что Дорофеева купила летнее платье. Мораль разве что не выведена усердным космическим пальцем на боку грязной моей машины: нехуя было вчера днем вместо работы идти покупать платье, не успев из-за этого дописать техническое задание. Вот и на тебе: и техзадание не готово вовремя и платья не надеть.

( Продолжение )

Всем известно, сколько важных дел необходимо переделать вместе с мамой, когда ты только что пришел из детского сада. Во-первых, нужно сразу же пойти мыть руки. Их необязательно мыть с мылом, но обязательно мыть с мамой. После этого помытыми с мамой руками нужно пойти сразу проверять, накачала ли мама насосом колеса у велосипеда. Неважно, что мама накачала их десять дней назад, и сегодня это уже одиннадцатая проверка, которая должна, наконец, точно показать — насосом ли? Проверять тоже надо с мамой. Хорошо, мама согласна — мальчик хочет быть уверен. Пусть мальчик будет. После грязных колес с мамой надо идти этими руками хватать булку с мамой, запихивать ее себе в рот — булку, а не маму, хотя, если бы могли маму, запихали бы в рот и маму. В этом месте у мамы обычно случается прозрение на предмет булки из-под колес велосипеда, и снова надо идти мыть руки с мамой. Потом мама должна посчитать до трехсот. Лучше по-украински, но мама не умеет по-украински (по-украински умеет няня, но надо, чтобы мама), поэтому хорошо, можно по-английски. Мама никак не согласна считать до трехсот, она согласна только до двадцати, но за время проведения переговоров, можно было сходить в Интернет, посмотреть, как считают по-украински, и посчитать до полутора тысяч. Просто отказаться от считания мама не может: у ребенка интерес к изучению языка, мама не дура, чтобы спугнуть такое.

Мама победила и быстренько считает до двадцати, но затем у мамы начинается медитация, чуть усовершенствованная с помощью древнекитайских пыточных технологий:

— А как будет двадцать один? — спрашивает Лега интонациями Броневого-Мюллера.
— Twenty one...
— А двадцать два?
— Twenty two...
— А двадцать три?
— Twenty three
— А двадцать четыре?
— Twenty four, twenty five, twenty six, twenty seven, twenty eight, twenty nine... — мама решает форсировать процесс познания.
— А двадцать пять? — невозмутимо спрашивает Лега. Штрилиц, а вас я попрошу остаться?

Трудовые будни и так даются маме непросто. А тут еще малолетнее гестапо с доставкой на дом. Мама начинает вращать глазами и с остервенением долбить по клавиатуре, застревая ногтями в щелях между кнопками.

( Продолжение )

В каждом доме, даже если это обычная квартира, должен быть очаг. Это такой теплый, светящийся, притягательный, насыщающий центр, который ты, собственно, и имеешь в виду, когда говоришь: «Я иду домой». У домашнего очага есть даже своя древнегреческая богиня — Гестия. Гестия миролюбива, не принимает участия в панкосмических разборках других древнегреческих богов, но тем, кто нарушает покой семейного очага, древнегреческая богиня Гестия обязательно выдает на орехи.

Теплый, светящийся, насыщающий и неимоверно притягательный. Телевизор на кухне. Я думаю, что это он. В большинстве случаев это маленький телевизор, который висит в углу на кронштейне или стоит на холодильнике. Мне чаще всего встречался в жизни неубиваемый домашний очаг, по форме — кубик, фирмы Sony. У меня такой проработал лет пять, он перекочевал с кухни родителей (где до этого тоже лет пять простоял). Теперь встречаются очаги побольше и поплоще. Наш модный LCD-очаг, с диагональю сколько-то там достойно дюймов, работал днем и ночью, перед ним иногда засыпали в кресле, и он тогда до утра шуршал. Ужин без него был — не ужин, утро — не утро. И не то, чтобы мы были какие-то недотепы, не знающие о чем поговорить, но очаг включен, бурчит себе под нос какую-нибудь ерунду — и на кухне жизнь.

Он взорвался неожиданно, без видимой причины, с треском, искрами и черным дымом.

Наверное богиня Гестия была возмущена тем, что мы гоняли его круглосуточно, несмотря на то, что в инструкции написано: «... по возможности, не более пяти часов подряд». Холодильник, обрадовавшись такому внезапному устранению конкурента, попытался было занять его место, но для этого нужно было стать теплым. Он тогда решил самопроизвольно разморозиться. На несколько часов он действительно стал центром дома — пока я убирала воду и вытаскивала из него медузоподобные продукты.

Кухня моя опустела. Не булькала больше в кастрюльке вода для сосисок. Не жарилась картошка с луком. Не раздавалось больше вопроса: «А чего сегодня дают пожрать?». Требование «перестань тут курить или открой окно» потеряло свою актуальность, потому что на кухне больше никто не курил. Даже плитка на полу стала такой холодной, что на нее стало невозможно наступить босиком, а я терпеть не могу тапочки. Так что какое-то время я старалась вообще не заходить на кухню.

И все только потому, что на кухне взорвался телевизор. Вот расскажи мне кто — никогда бы не поверила. Но у меня именно так все и было.

Давным-давно, в далекой галактике, после того, как я рассталась со вторым мужчиной всей моей жизни, проведя с ним, в общей сложности, четыре года, я рыдала подруге что-то вроде:

— Ну вот почему я такая дура? А?!

Я тогда от него ушла, потому что я решила, что раз я боковым зрением иногда стала смотреть в сторону, то все. Нужно уходить. И ушла. При всем наличии между нами тогда обоюдоострой любви.

Подруга же отвечала мне со знанием дела:

— Ты, Верка, не дура. У тебя просто ошибка воспитания. Ты просто слишком много книжек читала.

Я тогда совсем не придала значения ее словам. А тут недавно вспомнила, подумала и придала.

Я сейчас вам, тетьки, расскажу, почему мы такие дуры. Это я, конечно, никого не обобщаю, не агитирую, и вовсе не придаю изобретенному мною велосипеду пангаллактического значения. Я сейчас имею в виду примерно штук пять близких мне, любимых моих дур со мною включительно.

Мы с вами дуры, потому что мы используем модели поведения, которые усвоили в процессе изучения курса великой русской литературы 19 века.

( Продолжение )

Дикая женщина никогда не станет ходить по дому в ободке, если только ей не четыре с половиной года. Потому что дикая женщина, она всегда на охоте, а для хорошей охоты важна идеальная стрижка, накрашенные глаза и тапки на платформе, пусть даже и с хлюпающей подошвой. Даже бабушка Красной шапочки, уж насколько она дикая, но никогда не наденет ободка. Чепчик и лифчик (чтоб было, что бросать в воздух, когда молодые мускулистые охотники прибегут спасать ее от серого волка) — наденет. А ободок — никогда. Потому что она знает, что в ободке ее никто даже есть не станет, а не то, что спасать.

Ходить по дому в ободке может себе позволить только домашнняя женщина. Это когда тебя уже и съели, и спасли, и уж даже женились на тебе, чтобы не подхватить ангину, ежедневно бегая с обнаженным торсом из соседнего подъезда ради спасения тебя от серого волка. И чаще всего оказывается, что у каждой дикой женщины на полочке в ванной обязательно припрятан ободок. На случай внезапного одомашнивания.

Чаша сия не минула и меня. Ободок надолго стал моими верным домашним спутником. Да. Потому что иначе мне волосы лезут в глаза. Не укладывать же их каждое утро. Что я, дикая? У меня есть три ободка. Два из них — обычные черные. Третий появился недавно, в процессе поиска ребенку заячьих ушей для новогоднего утренника (о чем я подробно рыдала несколько месяцев назад). Этот розовый ободок с заячьими ушами приходит на помощь каждый раз, когда один из официальных моих ободков теряется, а другой ломается. Я как-то сразу, не задумываясь, напяливаю эти уши себе на голову, и спокойно живу так дома. Лега воспринял это как должное, а няня давно привыкла к тому, что я немножко тю-тю, и тоже не переживает. Сама я вообще забываю, что у меня ободок на голове. Ну, а чего там помнить? Ободок и ободок.

Сегодня утром я, как всегда, проснулась для похода в детский сад. Учитывая мой отбой в пять утра тридцать минут, вполне естественно, что к моменту побудки в семь, расположение глаз на моем лице было достойно картин позднего Пикассо. Да я и не пытаюсь обычно сильно приходить в себя в это время, потому что вернувшись из садика, обычно ныряю обратно в кровать и продолжаю дрыхнуть еще пару-тройку часов. Так что я, как получилось, расставила глаза по местам — лишь бы дойти до детсада (благо он находится в нашем же дворе) и не потерять по дороге ребенка. Натянула штаны, нацепила ободок... Внимательный читатель, умеющий предугадывать развитие сюжета, уже сейчас может начинать подозревать страшное, а, те, которые искусно владеют своим лицом — начинайте поднимать одну бровь. Я  же пока продолжу без подробностей. Я сходила в детскую, разбудила картину чуть более раннего Пикассо, но и эта картина сопротивлялась, хныкала и требовала не идти в садик. Идти надо было, причем побыстрее — мы уже опаздывали. В общем, мы — сонный слон и маленькая улитка, в  итоге кое-как собрались и вышли из квартиры.

( Продолжение )

Сколько-то времени назад мне позвонила Тася и сказала: «Верочка, в воскресенье мы будем праздновать Масленицу и сжигать чучело, а даже, скорее, зомбаков. Приезжайте и привозите блины». «А даже, скорее, зомбаков» мы с Легой предпочли поездке на Архстояние. Потому что до Архстояния езды часа три в одну сторону, и потом весь день на улице по колено в плохой погоде, а до зомбаков, в смысле, до Таси — 40 минут и возможность в любую минуту вылезти из сугроба и пойти в теплый дом пить чай с блинами. А зомбакам и на улице будет тепло.

Мы с Легой собрались, намесили гигантскую бадью блинного теста и испекли целых шесть штук блинов, все из которых пошли жить в мусорный мешок. Они не хотели идти в мешок, они хотели ехать к Тасе на Масленицу, поэтому двое из них расплавили в мешке дырку и вывалились на пол, чтобы осуществить побег. Но охранная собака Гортензия, которая дежурила тут же, схватила беглецов и уже собиралась разорвать и сожрать их. Мы с Легой постановили сохранить им жизнь, отобрали у Гортензии, и отправили в Алькатраз, в смысле, в унитаз. После этого мы с Легой решили, что блинов купим в магазине, а наше тесто продолжила реабилитировать сестра моя Анна, которая напекла-таки из него в итоге вкусную блинную гору.

Тут я вынуждена, просто никак не могу себя остановить, потому как рвется наружу из недр души моей лирическое отступление. Когда мы с Легой пришли в магазин покупать блины, то тут же охуели, потому что блины стоили 18 рублей за штуку. Лирическое отступление закончено, продолжим рассказ.

Мы и так примерно знали, куда ехать — мы у Таси уже бывали раньше. А еще же ко мне на службу поступила новая технология — Жипиэс Навигатор со встроенной тетькой. Мне с ним, то есть, с ней, сначала было очень сложно, а потом я нашла к нему, то есть, к ней, особый подход. А может просто привыкла, и у нас началась не жизнь, а сплошная мир-дружба-жувачка. Я прямо-таки новые горизонты для себя открыла. Что можно, например, в незнакомое место попадать с первого раза, с точностью до необходимого дома. Или что к Борисовой можно ехать хитрым и коротким путем, а не обязательно через МКАД или Третье Транспортное. Меня Борисова этим путем возила примерно один миллион воесемнадцать раз, но у меня ж топографический кретинизм в необратимой стадии. Так что с этим маршрутом им. Борисовой мы давно были уже, как Александр Сергеевич с его любовью — в том смысле, что каждый раз у нас был, как будто первый. А с Жипиэс Навигатором я теперь приеду хоть на край света. Так что зовите меня туда. Зовите меня скорей! Для такой поездки я полностью экипирована, и даже обещаю накрасить глаза.

С этим чудом техники мы очень сроднились, несмотря даже и на вздорность тетьки, которая совершенно не хочет признавать тот факт, что во вселенной существует бесчисленное множество разных путей, ведущих, в конечном итоге, в одну и ту же точку. При минимальном моем несогласии с ее точкой зрения, тетька, сразу начинает гундосить противно: «Вы ушли с маршрута, вы ушли с маршрута», — и гундит так до тех пор, пока я не возвращаюсь малодушно на путь, который она указала. Либо я выхожу из себя, и так как сама тоже, в некотором роде, являюсь тетькой, то знаю и применяю самый простой и верный способ решить проблему несогласия с любой тетькой во вселенной. Я ее просто отключаю.

Так мы с ней и жили несколько месяцев как полноценная семья: тетька чувствовала себя иногда полезной, а мне всегда было, кого послать в машине. Мы много проездили с ней по Москве, и у меня не было причин не доверять ей в выборе маршрута в Липки. Я доверила ей примерно в 14:30. Она показала, что до финиша 48 километров, и мы с Легой и магазинными блинами поехали.

Примерно в 16:30 я позвонила Тасе, попросить, если это возможно, все-таки оставить для нас с Легой одного зомбака и немножко еды, потому что мы вот-вот приедем, и очень заинтересованы в хлебе и зрелищах. Я не врала, к тому времени мы действительно должны были уже вот-вот приехать. Судя по информации Жипиэс Навигатора, мы были в десяти километрах от финиша, но в этих десяти километрах мы находились уже почти полтора часа.

( Продолжение )

В одном доме жил человек, его звали Игорь Борисович, и он очень любил рисовать буквы. Придет домой с работы и сразу начинает буквы рисовать, даже куриный суп себе не погреет. Да и не было у него никакого куриного супа. У него только было четыре коробки сливочной помадки. Ему эту помадку одна малознакомая тетя принесла. Только Игорь Борисович эту помадку есть не стал. «Я, — говорит, — буквы люблю. А сливочную помадку я не люблю. Лучше бы ты мне четыре коробки букв принесла или хоть куриного супа. Тоже мне, малознакомая тетя называется. Малознакомые тети, вообще-то, так не поступают, учти».

Игорь Борисович везде рисовал буквы: на разных бумажках, на обоях, на холодильнике. И все буквы у него получались разные: одни были толстенькие, другие длинненькие, третьи — чернильными ляпушками, четвертые — кудрявые, как-будто всю ночь на бигудях спали. Игорь Борисович даже сам иногда удивлялся такой своей любви к буквам.

«Я вот проснусь утром, — говорил он, — и сразу, не вылезая из-под одеяла, хвать кисточку! И рисую буковку. Нарисую — и повеселею. А в тот день, когда не нарисую буковку утром — хожу сам не свой, даже аппетита нет. Вот предложи мне в такой день куриного супа — не стану есть. Ей-богу, не стану».

Из-за такой своей любви к буквам Игорь Борисович как-то раз чуть не пострадал. А дело было так.

( Продолжение )

Когда я возвращаюсь домой, я всегда смотрю: вдруг кто-то ждет меня у подъезда. Я, конечно, хорошо знаю, что мне бы позвонили, предупредили — приеду, заскочу. Но днем, вечером или ночью, когда бы я ни заходила в свой двор, я всегда внимательно смотрю, вдруг кто-то меня ждет.

Это было даже не в прошлой, а уже в позапрошлой жизни. Я жила с родителями и встречалась с молодым человеком — самый конец школы, наверное, ранняя весна перед выпускным. Каким-то совершенно дурацким дождливым утром я зачем-то шла в поликлинику — ту, что рядом с Сандуновскими банями. И на углу около кинотеатра «Россия», я встречаю его, своего молодого человека. И я ему говорю: ой, привет, а что это ты здесь делаешь? А он мне отвечает: а я тут в кафешке сидел и тебя ждал. И такой стоит довольный с зонтиком, мол он меня ждал-ждал, и вот она я, тут иду, и он меня поймал.

И я давай хохотать ему под зонтик: слушай! Да я тут случайно иду, я никогда здесь не хожу в это время! Я вообще сейчас должна быть в школе, как тебе пришло в голову тут меня ждать?! А он мне: а я не знал, где тебя еще можно встретить, и подумал, что, может, вдруг ты тут пройдешь, и ты идешь. Круто — говорю я, — но только мне надо сейчас бежать, потому что в поликлинику, а там надо быть рано, потому что потом в школу. А он мне говорит: ага, иди, мне тоже уже на работу давно пора, я побежал.

Я сейчас писала эти два абзаца и грамматические ошибки исправляла дольше, чем тогда заняло наше свидание на углу около кинотеатра. Две минуты. Ну точно не больше трех. Я думаю, что в моей жизни это была самая важная встреча. Потом был мужчина — важнее. События были — важнее. Много важных, по-человечески важных, людей я узнала позже. Но из встреч — у меня не было важнее встречи. Я думаю, что он сам уже и не помнит этот свой маленький никчемный подвиг.

У меня есть круглая железная банка с богатствами. В ней сережки, у которых вторая давно потеряна, но не выбросить, потому что эти — подарила бабушка, а эти в седьмом классе сама купила в переходе на Пушкинской; там же — грязные монеты, неизвестные ключи, рассыпающиеся плассмассовые бусы и застиранные фенечки из мулине. Серебряное кольцо с дельфинчиком — самая ценная ценность. В той же коробке, среди разноцветных цепочек и заколок, я храню еще и маленькие никчемные подвиги.

Я совсем не умею ждать, когда из кустов выскочит трубадур и бросится помогать мне в остановке слона на скаку. Я все больше живу с ощущением, что я как бы сама себе трубадура. Более того, я уверена, что уж какой-нибудь рыцарь сердца моего да разнес по миру в своих кансонах, как он однажды выскочил из куста, чтобы помочь одной даме остановить на скаку слона, а дама неожиданно оказалась трубадурой, и закончилось все тем, что слон и рыцарь были свирепой трубадуровой рукой стреножены и заброшены подале, так как случайно оказались на пути трубадуры к пылающей избе. Нет-нет, дорогие рыцари, не беспокойтесь и сидите в кустах.

Другое дело — маленькие никчемные подвиги. Как безумный коллекционер, готовый пойти на убиство ради почтовой марки, я продам душу самому дьяволу, лишь бы только положить новый маленький подвиг в мою железную банку. У меня их не так много, их вообще очень мало случается в жизни именно потому, что они маленькие и смешные. Потому что они как-то очень неуверенно отвечают на вопрос «Зачем?» Зачем сидеть в кафешке на углу два с половиной часа, рискуя ничего не дождаться, а если и дождаться, то встречи «ни про что» на две минуты? Можно ведь договориться и спокойно встретиться вечером. Зачем нестись в аэропорт к самому отлету, чтобы сказать «пока», если назавтра уже опять ехать сюда же — встречать? Зачем приезжать в семь утра с другого конца города на полчаса, чтобы приготовить завтрак и разбежаться по работам? Ведь можно волшебно встретиться через несколько часов — в обед. Зачем возвращаться за забытым у тебя ерундовым подарком на другой конец Москвы: ночью, на метро, а, вернувшись, даже не переступить порог — забрать и снова уехать? Ведь утром! Утром я тебе его привезу, ну забыл и забыл!

Мне кажется, что я всю свою жизнь расставила в голове по этим маленьким никчемным подвигам. Дорогие подарки, огромные букеты, признания — эти все слились в одно большое пятно, и я плохо помню — что, от кого, когда? Всего этого было существенно больше в моей жизни. А подвиги из железной банки — про каждый из них я помню все до мельчайших подробностей, они просто лежат там и делают мою жизнь теплее. Когда я стану совсем старенькая, я свяжу себе из них теплый свитер. Буду в нем пить чай с лимоном и хитро по-старушечьи улыбаться, зная, что кто-то в это же время достал из комода и кряхтя натягивает носки, связанные из маленьких никчемных подвигов, которые совершила я.

Первую часть можно прочитать здесь



Фея зубная, сонная по совместительству

Напомню, что вердикт врача был: «Один зуб удалять, пять — лечить». Такой диагноз, по моим скромным подсчетам, предполагал 5-6 подходов к стоматологическому станку. Мой личный шок от нашего предыдущего посещения врача прошел, но сменился недоумением: «А как?!» Если бы мне сказали: «В течение следующего месяца вам необходимо 5-6 раз изобрести вечный двигатель», я бы задала тот же вопрос. Очевидно, что лечение зубов даже у самого невероятного врача-волшебника — удовольствие не из приятных. Если речь идет об одном-двух зубах, то можно это все пережить, в конце-концов. Но у нас-то «один удалять и пять лечить». Мысль об общем наркозе пришла ко мне не сразу, но ее появлению я обрадовалась — какой-то что ли свет померещился мне в конце этого тоннеля ужаса.

В результате обзвона знакомых и Интернет-поисков я остановилась на клинике «Дентал Фэнтези», которая практикует лечение зубов у детей под общим наркозом, а, кроме того, практически на первой странице своего сайта заявляет о том, что ни при каких обстоятельствах не лечит детей против их воли и что договориться с ребенком — это одна из важнейших задач доктора. Уж не знаю, что меня подкупило больше, но я записалась на прием.

К дню икс с Легой были достигуты договоренности о возможности совершения визита к новому врачу. Мы собрались в том же составе: Лега, Дорофеев, я — и поехали.

( Продолжение )