Вера Дорофеева (dorofeeva) wrote,
Вера Дорофеева
dorofeeva

Category:

Прекрасная собака Гортензия

1.

Прекрасная собака Гортензия была титулованной особой, не говоря уже о том, что она была таксой.

Чего стоило одно только ее прекрасное имя, произносить которое требовалось с медлительным достоинством и, что важно, без малейшего намека на московское «аканье».

— Прекрасная собака Гортензия! — именно так английский дворецкий сообщает своему титулованному хозяину о посещении его резиденции важной персоной.

— Прекрасная собака Гортензия! Извольте-с пройти трапезничать! — именно так говорила обычно Мама, когда ставила в уголке кухни миску с гречневой кашей. Стоит отметить, что предложение отведать сосиски звучало не менее торжественно.

Конечно же, прекрасная собака Гортензия не сразу откликалась на приглашение. Это пусть другие несутся, как ненормальные, из дальнего угла квартиры, высунув язык и, прости Господи, задрав хвост, едва только заслышат стук металлической миски о кафельный пол. Прекрасная собака Гортензия появлялась на кухне достойно, медленно проходила мимо миски, присаживалась немножко в стороне от нее, как бы невзначай, бочком. «Ой, что это здесь такое у нас появилось?!» — как бы удивленно спрашивала она у Мамы, невинно улыбаясь.

— Гречка-с, — отвечала Мама, — ешь давай, пока совсем не остыла.

Прекрасная собака Гортензия значительно больше любила, когда Мама отвечала «Сосиска-с», или «Печенка-с» или, на крайний случай, «Творожок-с», но фигура, фигура… Фигура требовала серьезных усилий для ее поддержания и, как любая девушка, понимающая, что красота требует серьезных гастрономических жертв, прекрасная собака Гортензия покорно ела гречку, утешаясь лишь тем, что чуть позже, ночью, она съест давно припрятанную под комодом куриную ножку. Ножка была припрятана с умом: не слишком близко (чтобы Мама случайно не дотянулась до нее веником), но и не слишком далеко под комодом: потому что задняя часть фигуры прекрасной собаки Гортензии под комод не пролезала.



Но вернемся же к имени. Кроме вышеупомянутого единственно правильного произношения это достойное имя не терпело также никаких уменьшительно-ласкательных сокращений. Тот, кто имел неосторожность исковеркать его до Горти, Грети или Тези, неминуемо награждался испепеляюще-оскорбленным взглядом прекрасной собаки Гортензии. Этот взгляд не испепелял только Маму, которая при виде его часто насмешливо говорила: «О, да! Жюстин или оскорбленная дородетель!» Прекрасная собака Гортензия не вполне понимала, кем была эта Жюстин, но сразу представляла, как некто недостойный кричит ей: «Ко мне, Жустя!» Эта мысль приводила Гортензию в негодование, и она гордо удалялась, переполненная сочувствием и желанием познакомиться с этой своей подругой по несчастью.

Единственные сокращения, которые допускались для оклика прекрасной собаки Гортензии это «Прекрасная собака», «Собака Гортензия» или «Прекрасная Гортензия», никак не короче. Хотя нет, не станем обманывать — в редчайших случаях допускалось еще одно. Прекрасная Гортензия не любила этого именования, но именно на него приходилось откликаться в обязательном порядке и с максимальной скоростью. Это происходило, когда в полной тишине, как гром среди ясного неба, на всю квартиру вдруг раздавался грозный вопрошающий Мамин глас:

— Гортензия!? Ну-ка иди сюда! Это что такое!?

Прекрасная Гортензия знала, что в руках у Мамы в этот момент наверняка находится тапок, и, тут уж к Антон Палычу не ходи: если тапок появился на сцене, то рано или поздно он должен обязательно выстре… ну, то есть, однажды Мама все-таки решит им воспользоваться, и тогда — позор, насмешки и всеобщее порицание. Уж лучше смерть.
Во избежание вышеописанных неприятностей на такой зов прекрасная собака Гортензия прибегала практически мгновенно. Она быстро-быстро обегала грозную Маму, которая требовала сатисфакции тапком, быстренько принюхивалась, бормотала себе под нос что-то вроде: «Что это, что это, лужа это, как будто сама не видишь, опять задаешь дурацкие вопросы», — и, не останавливаясь, с непривычной (если не сказать «неприличной») для себя скоростью трусила на свое место — поскорее закопаться в подушки.

— Да-а-а-а?! — издевательски спрашивала Мама, наклонившись над кучей подушек, из-под которых раздавалось царственное сопение (а, если приглядеться, можно было заметить, что одна из подушек — вовсе не подушка, а та самая, не пролезающая под комод, задняя часть прекрасной фигуры). — Лу-у-у-жа? Неужели! Интересно, и откуда она там взялась?!

«А я должна знать?! — раздавался ворчливый ответ куда-то в стену, и задняя часть прекрасной фигуры с удивительной юркостью исчезала под подушками, а вместо нее появлялся блестящий глаз, недоверчиво косивший на тапок. — Я расследование не проводила».

Такие эпизоды из своей жизни прекрасная Гортензия предпочитала не вспоминать. Оно и понятно: кому понравится, когда твое во всех смыслах достойное и многосложное имя сокращают до панибратского «Гортензия», да еще произносят его таким тоном. А потом еще этот оскорбительный допрос… Даже в глазах помутнело… Извольте подать нашатыря!

2.

Прекрасная собака Гортензия жила в большой и людной квартире. Кроме Мамы, здесь еще жили: Папа, Сынвовка, Полчасик — друг семьи, и Гости. Гости в доме жили непостоянно, но очень часто. Друг семьи Полчасик заглядывал «на полчасика и всегда оставался ночевать.

Прекрасная собака Гортензия любила Полчасика. За что — она и сама не могла объяснить. Полчасик говорил басом, и имел огромный мягкий живот, на котором можно было устроиться поспать практически также приятно, как на Мамином махровом халате. Только за спанье на халате можно было совершенно нецарственно огрести от Мамы, а на животе Полчасика дозволялось безнаказанно спать в любое время, кроме, конечно, тех «полчасиков», когда Полчасик сам на нем спал. Полчасик был совершенно круглым, лысым и очень добродушным. После работы он часто заглядывал на полчасика, чтобы поиграть с Папой в приставку.

Сынвовка появился в доме уже после того, как прекрасная собака Гортензия прожила здесь несколько счастливых лет. Его, тогда еще в виде свертка, откуда-то принесла Мама. По мнению прекрасной Гортензии, Мама, вообще-то, была неглупой и хозяйственной женщиной и никогда раньше не приносила в дом ерунды. Но в тот раз, Мама, по-видимому, устала или болела, потому что она где-то нашла и притащила домой вовсе не пахнущий сосисками пакет, и даже не новые туфли с ароматом лакированной кожи, а именно Сынвовку. Конечно, она очень быстро поняла, что лучше бы это были туфли, но вернуть его обратно было уже невозможно. Прекрасная собака Гортензия несколько дней искала чек от Сынвовки, и ради этого даже сумела пробраться в гардеробный шкаф, который стоял в прихожей, и разворошить там все бережно хранимые Мамой мешки, пакеты и пакетики — ну вдруг чек завалялся там? Но Мама всегда выбрасывает чеки. И вот теперь эта ее безалаберность обернулась тем, что Сынвовку пришлось оставить жить в квартире.

Сейчас Сынвовке было уже четыре года, и, по мнению прекрасной собаки Гортензии, — это был хулиган, каких свет не видывал.

…Не вполне понятно, чем руководствовался Полчасик, когда принес в подарок четырехлетнему Сынвовке круглую мохнатую корову, размером с небольшой мяч.

В теории заговора обязательно должен существовать специальный раздел о том, как производители батареек и аккумуляторов заключили страшный контракт с Самым Главным по детским игрушкам, после чего большинство игрушек и других детских товаров стало производиться на батарейках. Плюшевые медведи, вельветовые улитки, плассмассовые телефоны, пистолеты и рации, не говоря уже о роботах, машинах и паравозах — все это непременно пищит, сигналит, светится, и производит попытки самостоятельно передвигаться. Нечаянно сесть на безобидную пушистую собачку может обернуться инфарктом, когда она неожиданно начинает пискляво вопить: «Слушай! Давай покушаем! За маму, за папу, за бабушку, за дедушку»… Не менее прекрасна и плассмассовая ложка с севшими батарейками, докладывающая голосом обкуренной мыши: «Потому что без е-е-е-е-ды-ы-ы-ы, ни ту-у-у-ды и ни-и-и-и сю-дыыы»… Продираясь по детской комнате, которая стараниями усердных бабушек давно превратилась в хранилище стратегического запаса игрушек, любой взрослый чувствует себя на минном поле, без права на ошибку, с риском остаться заикой — потому что никогда не знаешь, какой из горшков сейчас решит с тобой поздороваться и какая из говорящих азбук предложит найти букву «Ё».

…В силу всего вышеописанного неудивительно, что после дежурного «спасибо», которое прозвучало после папиного дежурного «чего надо сказать?», Сынвовка задал вопрос, который поверг Полчасика в короткий ступор, а Папу в продолжительный хохот:

— А где пульт?

Узнав, что пульта нет, Сынвовка еще некоторое время вертел корову в руках в поисках кнопки или отсека для батареек. Не найдя ни того, ни другого, он сделал вывод, что ему подарили мяч. Эту версию поддержала и Мама, быстро сообразив, что играть дома в футбол значительно безопаснее мохнатой коровой, чем настоящим футбольным мячом.

Озарение настигло прекрасную собаку Гортензию в тот же вечер, когда, зайдя в гостиную, она вдруг увидела круглое мохнатое существо с глазами, исполненными страдания, нещадно пинаемое Сынвовкой. Нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы в мохнатой корове, покорно ударяющейся об потолок, Гортензия узнала Жюстин.

Началась охота. Гортензия выслеживала корову везде, где только можно, и тащила к себе — зарывать в подушки. Сынвовка скандалил и искал свой мяч — тот единственный, которым разрешали играть дома. Мама откапывала Жюстин из-под подушек, возвращала ее законному владельцу, а позже, улучив момент, Гортензия снова предпринимала попытку похищения. Так продолжалось до тех пор, пока прекрасная собака Гортензия не решилась на отчаянный шаг. Ночью она выкрала корову и обмусолила ее до такой степени, что только маньяк смог бы признать в ней футбольный мяч. Для верности прекрасная Гортензия оторвала у нее хвост и, через образовавшееся отверстие вытащила часть ваты, которой та была набита.

В таком состоянии корову и обнаружили утром. Вату и хвост выбросили, корова Жюстин навеки переместилась в уголок прекрасной собаки Гортензии, а та, в свою очередь, обрела подругу. Молчаливую всепонимающую подругу с глазами, исполненными страдания.


____________________

Следующая история: «Грабеж или потоп?»





Subscribe

  • Donkey Kong

    А это уже под Римом. Там, в Лацио, в музее истории Италии, есть огромный ангар, посвященный детской игрушке. Сейчас я как раз разбираю фотографии…

  • Св. Дионисий на Монмартре

    Не то, чтобы я не знала раньше мифа о Дионисии, который, будучи обезглавленным, ходил по Парижу, держа в руках собственную голову. Но я вздрогнула…

  • Музейное

    Мучительно пыталась понять, что же мне напоминает эта фотография из Лувра. Поняла.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • Donkey Kong

    А это уже под Римом. Там, в Лацио, в музее истории Италии, есть огромный ангар, посвященный детской игрушке. Сейчас я как раз разбираю фотографии…

  • Св. Дионисий на Монмартре

    Не то, чтобы я не знала раньше мифа о Дионисии, который, будучи обезглавленным, ходил по Парижу, держа в руках собственную голову. Но я вздрогнула…

  • Музейное

    Мучительно пыталась понять, что же мне напоминает эта фотография из Лувра. Поняла.