Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Правила жизни Леги Дорофеева



Мама, ну как ты пережила это детство? Никак не могу понять.

Когда-нибудь я приду в Макдональдс, найду там самый вредный бутерброд и заменю на нем название «Сандвич» на «Кишечная бактерия». Тогда его никто не будет покупать.

Кёльнский собор? Прикольный, да. Поехали домой.

Вы видели, что у Джона Леннона очки, как у Гарри Поттера? Что, каждый Гарри Поттер рано или поздно становится Джоном Ленноном?

А можно я еще пять минут поиграю?

Если кинуть мусор очень высоко и сильно — он выйдет на околоземную орбиту.

Я никогда не буду курить. И уж точно до восемнадцати лет я не собираюсь заниматься сексом.

В детстве я вообще-то хотел стать поэтом. Но теперь я хочу стать алхимиком. А алхимикам можно заниматься фотографированием? Мне просто очень нравится фотографировать, но я не могу стать фотографом, потому что я уже решил стать алхимиком.

Прописи! Умоляю, никогда не напоминай мне про них!

Я никогда не стану есть новую еду. Все неизвестное может содержать смертельный яд. Конечно, родители не хотят нанести мне вред. Но согласитесь, что взрослые тоже могут ошибаться.

А можно я еще пять минут поиграю?

Экспектум патронум!

Мой отец говорит, что мы с ним — единое целое. Я только одного не могу понять: если это так, то почему я должен идти спать раньше, чем он?

Однажды мы с мамой ходили на каток. Я хотел кататься сам, чтобы она не присматривала за мной — потому что я уже взрослый и могу сам справиться с трудностями, если они возникнут. Мне не нужна помощь мамы. Я не хочу, чтобы все думали, что я маленький и катаюсь с мамой за ручку. Тогда она мне сказала: «Хорошо, катайся сам. Только давай придумаем какое-нибудь кодовое слово. Если что-то случится, то ты сразу громко кричи его — и я сразу приеду к тебе. Давай придумаем такое слово». Я сказал: «Хорошо, пусть это будет слово «мама».

Когда мы летели из Дубая, то наш самолет загорелся. Все очень испугались, было темно, некоторые люди просили воды, а одну девочку даже стошнило. Пилот сказал, что по техническим причинам мы полетим обратно в Дубай. А я в это время спал. И поэтому всем было страшно, а я и мои родители ничего не испугались.

Хочешь полетать? Ну пойди и выпрыгни из окна. Хотя нет, лучше не надо.

Никакая не «авадакидабра», а «авада кедавра». Вам же важно, чтобы я ботинки на голову не надевал? А сами так неправильно все пишете.


Артистус



Лега занимается игрой на табла — это такая пара индийских барабанов. Его учит Кирилл, который сам играет на всем на свете, включая саксофон. И вот Кирилл решил, что Лега молодец, что надо еще немножко позаниматься и можно устраивать концерт — сначала дома для своих, «а потом, — говорит Кирилл, — сыграем в культурном центре при индийском посольстве».

Леге запало в душу. И вот мы разговариваем:

— Мама, а когда у меня будет концерт в индийском посольстве?
— Ну... Надо еще позаниматься, сдать Кириллу экзамен, потом дома нам устроишь концерт...
— А в посольстве нужно совсем без ошибок сыграть? Без даже одной ошибочки?
— На любом концерте лучше играть без ошибок. Но тут не только от техники зависит — иногда артисты на концертах немножко волнуются, и из-за этого могут сбиваться.
— Да ла-а-а-аадно, — отвечает мне артист Лега, — чего там? Ну, сыграю я на концерте в Индийском посольстве... Ну, закидают меня цветами...


Хвалебная песнь Муми-троллю

Сейчас читаем с Легой Мумми-Троля. Точнее, я читаю, а он слушает. С точки зрения текста — это лучшее, что мы читали за последнее время. Честное слово, я удивлена. При всей любви я всегда к Муми-троллям очень легкомысленно относилась. Но, как правильно заметила как-то Хаецкая, книжка проверяется чтением вслух. То, что ты не заметишь, читая про себя, при проговаривании вылезает корявыми заплетаниями языка и дикими интонациями. Когда я только начала читать Леге длинные книги, я была уверена, что идиотские запинки — это особенности моего личного таланта и плохой артикуляции (я как бы всю жизнь живу уверенная, что я очень плохо говорю. Может, не нужно было ходить к логопеду в детстве? Шипилявила бы себе спокойно, уверенная, что так и нужно).

Но нет. Оказалось, что есть тексты, которые проговариваются удобно, как будто слова специально подобраны так, чтобы языку не нужно было совершать во рту кульбитов, а мозг не плавился оттого, что ты не можешь предугадать вопросительной интонации в конце сложносочиненно-подчиненного предложения длиной в треть страницы. А есть и такие книги, от которых хочется сбежать — и я читаю их Леге, пропуская целыми страницами. Мне очень трудно было читать «Карика и Валю». «Остров Сокровищ» — чуть проще, но тоже неидеально у меня шел. «Волшебника Изумрудного города» я прочитала и решила, что остальных Урфинджусов пусть ребенок читает сам, потому что от Волкова у меня натурально рот уставал. Причем я не могу сказать, что все это — плохие тексты. Нет, вовсе. Ну хорошо, может быть, только «Карик и Валя» уж совсем расстроили меня. Но они очень, очень трудно читаются вслух.

И вот «Муми-тролль». Это же песня какая-то. Каждый вечер с наслаждением иду читать следующие три главы. И длина глав очень комфортная. И концентрация смысла на страницу текста такова, что нет ни малейшей необходимости выбрасывать ненужные куски (да, я этим грешу).

Это просто прекрасный текст и прекрасный перевод. Тот, который В. Смирнова. В. Смирнову честь и хвала.


Сказка о любви к буквам

В одном доме жил человек, его звали Игорь Борисович, и он очень любил рисовать буквы. Придет домой с работы и сразу начинает буквы рисовать, даже куриный суп себе не погреет. Да и не было у него никакого куриного супа. У него только было четыре коробки сливочной помадки. Ему эту помадку одна малознакомая тетя принесла. Только Игорь Борисович эту помадку есть не стал. «Я, — говорит, — буквы люблю. А сливочную помадку я не люблю. Лучше бы ты мне четыре коробки букв принесла или хоть куриного супа. Тоже мне, малознакомая тетя называется. Малознакомые тети, вообще-то, так не поступают, учти».

Игорь Борисович везде рисовал буквы: на разных бумажках, на обоях, на холодильнике. И все буквы у него получались разные: одни были толстенькие, другие длинненькие, третьи — чернильными ляпушками, четвертые — кудрявые, как-будто всю ночь на бигудях спали. Игорь Борисович даже сам иногда удивлялся такой своей любви к буквам.

«Я вот проснусь утром, — говорил он, — и сразу, не вылезая из-под одеяла, хвать кисточку! И рисую буковку. Нарисую — и повеселею. А в тот день, когда не нарисую буковку утром — хожу сам не свой, даже аппетита нет. Вот предложи мне в такой день куриного супа — не стану есть. Ей-богу, не стану».

Из-за такой своей любви к буквам Игорь Борисович как-то раз чуть не пострадал. А дело было так.

Collapse )



Хочу пианино, нету?

Я опять очень хочу домой пианино. Я уже хотела в прошлом году, но так и не смогла сдвинуть с мертвой точки свою лень, чтобы организовать какой-нибудь «отдадим за самовывоз» инструмент. Вдруг теперь получится? Вдруг кто-то решил расстаться с фортепиано? Не раз уж слышала про «не знали куда девать, распилили (здесь я обычно становлюсь бледно-зелененького такого приятного цвета), выволокли по кускам на помойку (тут я обычно уже сползаю по стеночке), жалко, что ты так поздно сказала, а то бы мы тебе… (здесь я уже обычно не слышу, потому что валяюсь в обмороке)». Вы сразу мне свистите: вполне возможно, что я приеду и заберу. Конечно, в рабочем состоянии хотелось бы: все-таки мне в нем не матрасы хранить (знаю и такую историю).

И что-то вдруг вспомнилось сразу этакое амбивалентное, смешное, из литинститутской молодости периода увлечения Булгаковым:

***
На паркете следы,
старый Беккер, залитый Мартини,
Как ударили руки по злым
сигаретным ожогам,
Застонал, содрогнулся
и пепла серебрянный иней
Облетел на пюпитр
с сигареты нетрезвого бога.

И рояль вспоминал старый дом,
аккуратные пальцы,
Благородные фуги,
инвенций литую осанку,
Как на крышке, порой,
отдыхали вязанья и пяльцы,
А теперь каблуки
отбивают фокстроты и танго.

А теперь по ночам
здесь гуляет развратная Зойка,
Здесь теперь галифе,
голых ног и шелков изобилье,
Он поет и для них,
только гулко и как-то небойко.
Он поет и для них,
задыхаясь невытертой пылью.



P. S. Однако, мне есть, с чем себя поздравить: я наконец-то написала нормальный такой позд отпрыска творческой семьи. И наконец-то мне удалось ввернуть про амбивалентность, а то уже неприлично: стучишь по клавиатуре, стучишь без остановки, а на слове «амбивалентность» спотыкаешься, и сразу чувствуешь себя как… Ну вот знаете, иногда в кино бывают такие героини, которые, например, писательницы, и, в целом, должны как бы очень хорошо понимать, с какой стороны подходить к компьютеру. Но вот садится такая писательница за стол, бодро открывает лап-топ, и начинает набирать «текст». И делает она это очень усердно, и на лице у нее в этот момент написано: «Не понимаю, какому шутнику пришло в голову поменять местами все буквы?!». Ну вот примерно так я себя и чувствовала, потому что никогда такого слова не писала.

P.P.S. Надо было все-таки написать там, выше, что матрасы — ссаные. Ну так: лисернуть амбивалентность.